Во время этого жаркого монолога руки командора ласкали тело девушки, которая от страха и отвращения не могла вымолвить слова.
— Вот, — продолжал хозяин, — это ключ от домика Андре. Я там все приготовлю. Приходи туда после ужина, и мы проведем сказочную ночь. Ты узнаешь, что такое любовь. Не думай, что я стар и слаб. О, многие женщины считают счастьем мои объятия. Возьми же ключ!
Он силой сунул ключ в безвольную ладонь Изауры, и девушку словно что-то обожгло. Она резко высвободилась и бросила ключ, который со звоном упал на каменный пол беседки и отскочил под скамью.
Дон Алмейда машинально наклонился за ним, и Изаура хотела выбежать из беседки, но он заслонил ей дорогу. Когда хозяин с побагровевшим от напряжения и гнева лицом выпрямился перед ней, он увидел уже не безвольную рабыню, а мраморную статую с горящими глазами.
— Что это значит, дерзкая девчонка? — закричал командор.
— Это значит, что я не хочу превращаться в Розу, которая почти каждый день пользуется этим ключом. Вы можете, мой господин, приказывать мне, наказывать меня, но предупреждаю, что подобная ночь станет последней в моей жизни.
— Ах вот ты как заговорила?! — угрожающе произнес дон Алмейда. — Что ж, и прикажу, и накажу. А насчет последней ночи — не зарекайся. Не ты первая, не ты последняя. И все выжили. — С этими словами он грубо обхватил девушку и с силой прижал к столбу беседки, будто намереваясь осуществить задуманное прямо здесь, средь бела дня.
За этим занятием его и застала донна Мария, медленно спускающаяся к беседке. Если бы он больше внимания обращал на жену и изучил, как подобает супругу, ее привычки, он бы знал, что беседка — любимое место ее уединения в это время, и никогда бы не выбрал ее для свидания.
Услышав невольный вскрик жены, он ослабил объятия, и бедная Изаура, закрыв лицо руками, в слезах промчалась мимо хозяйки наверх к дому.
Донна Мария, прижав руку к сжавшемуся сердцу, медленно вошла в беседку и села на скамью. Командор, поправляя костюм, готовился к неизбежному объяснению. Он ожидал, что жена начнет кричать, плакать, но она молчала. Когда молчание стало уже невыносимым, хозяин кашлянул и непривычно для себя смущенно сказал:
— Ну вот, так получилось...
— Как ты мог?! — вдруг закричала жена. — Как ты мог посягнуть на это невинное создание? Тебе мало шлюх в Кампусе?
— Я туда езжу по делам, — попытался возразить дон Алмейда.
— По делам?! Из-за этих дел скудеет наше хозяйство, а у тебя руки по утрам трясутся. Кого ты хочешь обмануть? Тебе мало молоденьких рабынь, которых ты таскаешь в дом этого негодяя Андре?
— Но мы их там наставляем перед работами, — снова попытался оправдаться муж.
— Ну конечно, только после ваших наставлений почему-то появляются малыши-мулаты. Тебе мало покладистой Розы, так ты еще покушаешься на невинность моей Изауры. До чего ты докатился, Алмейда! Ты погубил в свое время ее мать...
— При чем здесь я?! Просто пожар, несчастный случай, — внешне спокойно, но внутренне содрогнувшись, возразил командор.
— Да как ты не поймешь, я говорю не о физической гибели бедной Анны, ты погубил ее душу своими преследованиями, ты погубил нашу семью и вот теперь принялся за Изауру! Нет, я не позволю тебе этого! Убирайся из поместья, поезжай в Кампус, в Рио, твори там что хочешь, но, во имя всего святого, оставь ее в покое.
— Ты не можешь мне приказывать, я здесь хозяин и останусь им во что бы то ни стало. И чего ты хочешь от меня, еще полного сил мужчины? Мы с тобой давно живем как чужие. Нас только и связывают сын да фазенда. Посмотри вокруг! Все фазендейро не отказывают себе в маленьких удовольствиях, и их жены спокойно смотрят на это. Жизнь требует свое! — Алмейда перевел дух и, принимая молчание жены за согласие с его словами, уже спокойнее продолжил: — А что касается Изауры, то не забывай, что она такая же простая рабыня, как все, только образованная и воспитанная твоими стараниями. И не бросайся на ее защиту, словно наседка. Думаешь, она не по своей воле пришла сюда или я ее тащил на лассо?
— Твое лассо — твой лживый язык! И нечего клеветать на бедную девочку. Никто и никогда не очернит ее в моих глазах. Все, разговор окончен: учти, если я что-либо замечу, я пойду на все, чтобы спасти Изауру. Разговор окончен, — повторила она устало. Но если бы донна Мария знала, как она ошибается...
Глава 4
По бульвару Капуцинов, блаженно улыбаясь, неспешно шел молодой человек, облаченный в модный дорогой костюм. Попыхивая сигарой, он без какого-либо стеснения то и дело бросал взгляды на проходящих мимо молоденьких дам. С некоторыми заговаривал легко и непринужденно, осыпая всевозможными комплиментами. И странное дело, ни одна из них не ответила резким словом, не бросила презрительного взгляда. Женщины принимали его ухаживания с благодарностью и с непонятным им самим трепетом. Что-то притягивало их к этому мужественному и в то же время франтоватому юноше.
Читатель вряд ли догадывается, что речь идет о Леонсио, сыне командора Алмейды. Да-да, это был именно Леонсио. Время сделало свое дело, и задиристый мальчуган превратился в статного и сильного мужчину. Так жеребенок, неровно стоящий на своих тонких и слабых ножках, через какое-то время превращается в норовистого, со вздымающимися ноздрями иноходца, прекрасного скакуна. От своего отца Леонсио унаследовал приятную наружность. Не то чтобы он был красив, скорее симпатичен. Тонкие черты лица успешно сочетались с мощной фигурой, с его широкими плечами. Зная это, Леонсио всегда носил облегающие, сшитые на заказ, костюмы и фраки. Одет он был всегда дорого, опрятно и вызывающе дерзко. Часто он любил
ходить с тростью, чтобы придать себе большую солидность, и чуть ли не ежечасно менял в петлице яркие, будто улыбающиеся цветы. Каждую Неделю Леонсио ходил к парикмахеру И просил его сделать новую прическу. Одним словом, он любил заниматься собой (иногда делал это даже тщательнее какой-нибудь светской кокетки), всегда хорошо выглядел и был весьма доволен собой. Перед его большими карими глазами с лукавым прищуром и чуть вздернутыми, аккуратно постриженными усиками не могла устоять ни одна парижская девица.
Во Франции Леонсио жил уже почти два года. В Париж он прибыл с весьма благими намерениями — получить наконец хорошее образование. До этого он менял свои интересы с тем же постоянством, с каким курица несет яйца. Увлекшись медициной, Леонсио вскоре возненавидел эту науку и воспылал любовью к юриспруденции. Он отправился в Олинду учиться на адвоката. Но там, промотав отцовские денежки на женщин и карточные игры, пришел к выводу, что юриспруденция скучна и неинтересна, что быть адвокатом — это удел маменькиных сынков и зануд и что лучше всего будет вернуться обратно в поместье.
Родители не чинили Леонсио никаких препятствий, наоборот, потакали ему, думая, что их сын растет разносторонним мальчиком, что его непостоянность пройдет со временем, и были несказанно обрадованы, когда Леонсио заявил, что хочет поехать в Европу и получить там достойное их роду образование. На прощание командор Алмейда заверил Леонсио, что у него не будет необходимости в чем- либо себя ограничивать на чужбине. С тем и расстались.
Леонсио тяжко перенес долгое путешествие на пароходе. Его мучила морская болезнь. Очутившись в Париже, он сразу же снял дорогую, со вкусом обставленную квартиру. Его опять влекло к знаниям. Он с интересом посещал лекции лучших профессоров своего времени, вел конспекты, штудировал учебники. Единственным неудобством было то, что Леонсио не очень хорошо знал французский язык. Изъясняться он мог, но вести более глубокие разговоры был не в состоянии. И это тяготило его. Леонсио стал брать уроки, но, хоть учеником он был и прилежным, язык явно не давался. Преподаватель— чопорная седая старушка — сердилась, думая, что он издевается над ней, то и дело топала ножкой и после занятий, взяв деньги, которые Леонсио предварительно клал в конверт, уходила весьма недовольная.
Мирские развлечения отошли для Леонсио как бы на второй план, он ходил в библиотеки, музеи, посещал выставки. Частенько под вечер Леонсио знакомился с какой-нибудь очаровательной мадемуазель, и ночь они проводили вместе. Так проходили день за днем. Нельзя сказать, что такая жизнь ему нравилась, но и особого отвращения он к ней не испытывал. Леонсио наконец ощутил здесь, в Париже, доселе незнакомые ему спокойствие и умиротворенность.
Спокойствие кончилось в тот момент, как Леонсио обрел нового приятеля — некоего рантье Жака, жившего на проценты от оставленного ему отцом небольшого наследства. Жак внешне походил на маленького жучка — усатого, скользкого и необычайно изворотливого. Он буквально очаровал Леонсио своей энергичностью, общительностью и необычайной распущенностью. За первые дни знакомства с Жаком Леонсио успел перебывать чуть ли не во всех домах свиданий столицы и стать завсегдатаем самых модных кафе и театров.
Через два месяца Леонсио с грехом пополам освоил французский язык и все дни напролет проводил в компании Жака и его друзей. Он снова ощутил себя юнцом, способным на любые подвиги и авантюры, и проклинал себя за потерянное на погоню за знаниями время. Леонсио перестал посещать лекции, навсегда забыл о музеях и библиотеках. Он отсыпался днем, а все вечера и ночи напролет веселился или, как сам считал, наверстывал упущенное.