— Проезжие, — согласился я. — Ну, проезжай, торговый. Путь чист.
Караван ушёл вниз, и я глядел ему вслед, катая в голове купцово слово. Сборы.
Услышал гонца, стало быть, старый волк. Считает. Собирает.
— Кормчий! — крикнул Щукарь с носа. — Погост на правом! Никак встречают!
Встречали.
На высоком берегу стояла серая церковка с луковкой в деревянной чешуе, при ней погост — избы причта, амбар, кладбище за оградой. А от церкви к воде, нам наперерез, тёк крестный ход. Впереди шагал здоровенный, чернобородый поп в ризе, за ним дьякон раздувал кадило, следом плыли хоругви, иконы на рушниках, и валил приход: десятков шесть народу, с ребятнёй. Шли быстро, чинно, и пели на ходу — грозно пели, всей грудью.
Они словно на нас наступали.
— Это чего деется? — Гнус вытянул шею. — Это они нас… чего?
— Изгонять идут, — сказал Волк со знанием дела. — Нечистого с реки. Тебя, Гнус, первого.
— Меня-то за что⁈
Ход дотёк до обрыва над самой водой и развернулся к нам фронтом. Хоругви встали стеной. Дьякон замахал кадилом так, что дым повалил на реку клубами, как из доброй коптильни. А поп вышел на край, поднял крест обеими руками, на весь флот разом, и грянул через воду голосом, каким останавливают табуны:
— ИЗЫДИ, СИЛА НЕЧИСТАЯ, С ВОДЫ НАШЕЯ! ИЗЫДИ, НАЙМИТ ТЬМЫ, В ПРЕИСПОДНЮЮ СВОЮ! ЗАКЛИНАЮ ТЯ КРЕСТОМ ЖИВОТВОРЯЩИМ — СГИНЬ, РАССЫПЬСЯ, В ВОДУ УЙДИ, ОТКУДА ПРИШЁЛ!!!
И приход за ним взял разом, на все глотки:
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази его-о!..
Сильно. Честно скажу — сильно. Мужик с деревянным крестом вышел на обрыв против флота с артиллерией и работает не дрогнув. В той моей жизни такого попа взяли бы боцманом не глядя.
На палубах меж тем творилось расслоение. Ротные истово, поясно крестились. Для крещёной половины войска нас сейчас порицала небесная канцелярия, и им было не по себе. Старые ватажные ржали вполголоса и сплёвывали за левый борт. Медведевы гребцы кланялись куда-то мимо церкви, своему, речному. А молодой гридень из некрасовских обернулся к Гнусу:
— Дядька Гнус… а ну как вправду? Ну… сгинем?
— Кто, мы? — Гнус даже обиделся. — Малой, ты гром наш слыхал? Слыхал. Вот и попы слыхали, оттого и орут. А Кормчему ихнее «изыди» — что мёртвому припарка. У него уговор.
— Какой уговор?
— Известно какой. С Чернобогом, — буднично сказал Гнус. — Тот ему сталь да гром, а он тому чужую кровь. Чужие боги ему не указ.
Парень стал белее рубахи и перекрестился вдвое размашистей.
Так. Легенда работает, приход работает, дьякон вон кадило скоро оторвёт. Один я стою без дела. Непорядок.
— Малый ход. Право помалу, к берегу сажен на двадцать.
«Навь» покатилась к обрыву, и пение над водой дрогнуло: нечистая сила шла на сближение. Задние ряды прихода попятились. Поп — надо отдать ему должное — не двинулся ни на вершок, только крест поднял выше.
Я вышел на нос, чтоб меня видели и махнул всему честному собранию.
Обрыв озадаченно притих.
— Здорово, отче! — крикнул я через воду. — Складно поёте! Далеко слыхать!
— Не глумись, окаянный!!! — Поп грянул с новой силой, но в голосе, я расслышал, появилась первая трещинка недоумения. — Крестом тя заклинаю — СГИНЬ!!!
— Да погоди ты меня заклинать, дай слово сказать. — Я упёрся ногой в планширь. — Ты ж меня изгоняешь, отче, а сам небось не проверил — а ну как я не изгоняюсь? Давай по-честному попробуем. Гляди!
И я перекрестился широко так, лоб — живот — плечи, как деды учили, — и остался стоять, где стоял.