Возня, кресало, огонёк лучины. Гостомысл сидел на лавке в исподнем, седой, всклокоченный, и глядел на меня. На лице у него были писаны два вопроса: горим или напали. Третьего он пока не додумал.
— Что стряслось?
— Ничего. Разговор есть. Про Вепревы волока.
Старик поглядел на меня. На оконце, где едва серело. Снова на меня.
— Про волока, — повторил он медленно. — Сейчас?
— Сейчас.
— Ярослав. — Он потряс головой, как конь от овода. — Меня за полвека будили затемно раз сто. И всякий раз — либо пожар, либо вильцы, либо помер кто. А ты — про волока…
В сенях скрипнула половица, и в дверях образовался Щукарь — в кожухе поверх исподнего, со своей лучиной.
— Ага, — сказал дед. — Поднял уже, волчья сыть. Как знал я, как знал.
— Ты-то чего не спишь? — удивился Гостомысл.
— Его чую. Сквозь стену, как непогоду. Он же просто так не спит, упырь этот ночной. Он либо бесовство какое чудит, либо думает. А как думает, так у всех потом забот полон рот. — Щукарь прошёл и сел без приглашения. — Тебя с чем поднял, воевода? С пожаром или с задумкой?
— С… разговором. Про волока.
— С задумкой, стало быть. — Дед покивал и потянулся к корчаге. — Ну, наливай тогда. Помянем наше спокойствие. Точнее твоё.
— Да что ж у вас за порядки такие⁈ — не выдержал Гостомысл. — Середь ночи! Про волока! И все идут, будто так и надо!
— А так и надо, — сказал Щукарь. — Он, воевода, по дурному не будит. Дурное принесёт — пошли его да спи. А он дельное носит, паразит. В том и беда.
Гостомысл крякнул, поглядел на нас обоих — и полез за портами.
— Чуден у вас заведён порядок, гости…
Пока он одевался, на огонёк подтянулись остальные — в моей ватаге на свет среди ночи сходятся, как мотыльки. Волк возник в дверях бесшумно, одетый так, будто и не ложился. Следом всунулся Бес — этот спал. Рожа мятая, шрам подушкой отпечатан. Обвёл горницу глазами и оживился:
— О. Совет. Голова, а режем кого?
— Никого.
— А чего тогда ночью?..
— Сядь и слушай.
Расселись тесно: лучина, корчага мёду, пять рож в полутьме. Гостомысл сложил на столе руки и поглядел на меня исподлобья:
— Ну, Ярослав. Излагай своё дело, что до петухов не терпит.
— Излагаю. Только сперва сам ответь мне на один вопрос, воевода. — Я подался вперёд. — Вепрева дорожка. Она ведь лежит рядом с Изяславовым волоком. Мыт у Изяслава кусается. Орда прошла по ней — стало быть, путь сквозной. Так почему за всё время ни один купец её не проторил?
Гостомысл глядел на меня. Я видел, как за его глазами ворочается главный вопрос — ЗАЧЕМ мне это среди ночи, — но старик всё же решил ответить.
— Потому что дурных нет. — буркнул он с лёгкой досадой. — Дорога есть, да её нету.
— Это как понимать?
— А вот так. Ты сперва пойми, как Изяславов волок устроен, тогда и Вепрев поймёшь. — Он налил себе, выпил, утёр бороду. — Волок — это не «сел да поехал». Лодью первым делом разгружают. Всю, до последнего мешка. Гружёную её посуху никакой силой не сдвинешь. Груз идёт на подводы, порожнее корыто ставят на катки и запрягают волов. И вот тут вся Изяславова сила начинается. Путь у него через водораздел ровный. Низинкой лежит, седёлком эдаким. Ни подъёма, ни спуска в нём нету. Катки мужиками катятся, подводы рядом пылят. На волоке том целое село живёт. Волочане их называют. У них и волы, и подводы, и амбары, и постой. Купец пришёл, заплатил, и всё село на него работает. За седмицу обернулся — и на другой воде. Дорого? Дорого. Зато идётся. Деды так ходили, и отцы ходили, и никто не жаловался.
— Так. А Вепрева?