Кормчий чуть приподнял чарку.
И Волк поднял свою.
Глава 5
Обоз воротился с починков под вечер — и городец ожил, словно дом, когда в него вносят огонь.
Бабы вваливались в ворота с узлами, с ребятнёй на руках, с недоверчивым гомоном. Нечай, как ни велено было, всё ж проболтался по дороге и про гостей, и про воротившегося Твердислава, и теперь каждой требовалось всё увидеть своими глазами. Увидели. Заголосили. Кинулись — кто к мужьям, кто к печам. Вскоре двор было не узнать. Столы, что стояли сиротски, с вяленой рыбой да сухарями, обросли горшками, задымилась поварня, запахло кашей с салом, и девки в лучших платках уже шныряли между лавок, стреляя глазами в чёрных гостей.
А у бани выстроилась очередь.
Баню Осока затопил ещё днём, по воеводину слову, и теперь она работала, как хорошая кузня. Наши выходили оттуда красные, ошалелые, с прилипшими волосами, и первым вышел Гнус — распаренный до сияния.
— Всё, — объявил он двору, садясь за стол с достоинством архиерея. — Года три можно не мыться. Я впрок попарился. Веником меня тут один охаживал, дай бог ему здоровья, — я думал, помру. Два раза душа выходила, я её за подол ловил.
— А чего ж воротилась-то? — спросили от поварни. Спросила крепкая румяная баба с половником — жена Осоки, как я понял по тому, как Осока при её голосе подобрался.
— А куда ей, милая! — Гнус развёл руками. — Там, — он ткнул пальцем вверх, — таких столов не накрывают!
Двор грохнул. Осокинская жена зарделась и от полноты чувств бухнула Гнусу в миску черпак каши, от которого аж миска присела.
Пир пошёл всерьёз.
Я сидел на почётном месте, по правую руку от старика, пил мало и делал то, что делаю на всех пирах, — слушал. Двор гудел ладно. Порубежные с ротными уже перепутались за столами так, что не расплести. Некрас с Осокой на пару поминали какие-то общие броды — оказалось, служили в молодости под одним стягом, мир тесен, а река теснее. Бес учил молодого Нечая метать нож в столб — Нечай попадал через раз и сиял, девки у поварни следили за Бесовыми руками, забыв про горшки. Рыжий молча ел. Возле него сама собой образовалась стайка ребятни. Они сидели полукругом, смотрели, как он ест, и почему-то это было им интереснее всех Гнусовых баек.
А потом на него налетела девка.
Она возникла с крынкой наперевес — румяная, быстрая, с растрёпанной косой и таким голосом, что куры у тына присели:
— Это кто ж так гостя посадил, ироды⁈ В самый угол, к сквозняку! А ну двигайся, воинство! — Ребятня брызнула, как мальки. Девка утвердила крынку перед Рыжим, подбоченилась и оглядела его всего — с сапог до макушки. — Ба-атюшки. Это сколько ж тебя растили, такого? На тебя ж холста не напасёшься… Молока пей! Чего глядишь? Молоко пей, говорю, а то мёдом вас тут упоят, знаю я наших!
Рыжий поглядел на неё. На крынку. Взял. Выпил — всю, не отрываясь, потому что под таким взглядом не выпить было нельзя.
— Во-от, — удовлетворилась девка. — А теперь сказывай: тебя как звать?
Рыжий помолчал.
— Рыжий.
— Это не имя, это масть! — Она фыркнула. — Меня вон Веснухой дразнят, так я ж не откликаюсь… — Подумала и честно добавила: — Откликаюсь. Ну и ты откликайся. Рыжий так Рыжий, мне-то что, у меня конь Соловый — тоже не жалуется… Пирога хочешь? С рыбой! Сама пекла, не бойся!
И, не дождавшись ответа, умчалась — коса вразлёт, — и через минуту перед Рыжим стоял пирог, а Веснуха уже сидела напротив, подперев щёку, и рассказывала ему про коня, про сестру, про то, как о прошлом годе медведь задрал корову, а она, Веснуха, его ухватом… Рыжий ел пирог и слушал. И где-то на медведе с ухватом у Рыжего дрогнул угол рта.
Вверх дрогнул.
Гнус, проходивший мимо с чаркой, встал как вкопанный. Поглядел на Рыжего. На Веснуху. Открыл рот — а Бес, не оборачиваясь, взял его сзади за ворот и увёл.
Волк сидел слева от отца. Они почти не говорили, но старик нет-нет да и скашивал глаз на младшего. Взглядом наверстывал одиннадцать лет, по глотку.
И тут Осока, разомлевший, громкий, хлопнул ладонью по столу:
— Не, ну а всё ж таки, гости дорогие! — Он навалился на стол, ища меня глазами. — Вот вы говорите — к межени на юг, на юг… А на юг — это куда? Чего там, на юге-то? Басурмане? Торговать, что ль, али как?
Стол притих ближним краем — дальний ещё гудел.
Я отставил чарку.
— Не торговать, Осока. — Говорить я стал негромко, и оттого притих и дальний край. — Слушай, раз спросил. Внизу, где наша Молгва в Вологу падает, на стрелке, стоит торг. Холопьим городком зовётся. Знаешь, чем торгуют?