— Обстановка не позволила.
— Вы остались прикрывать взлёт?
— Да.
— И как потом выбрались?
— Вернулся в расположение союзных войск.
Она ждала продолжения. Я молчал.
— Это всё, что вы можете сказать?
— На эту тему — да.
Журналистка перевела взгляд на награды.
— А Героя Советского Союза вам присвоили за Анголу?
— Да.
— Почему об этом стало известно только теперь?
— Ранее действовали ограничения на публикацию сведений.
— А в Афганистане за что вас награждали?
Сзади подошёл ещё один мужчина с блокнотом. Теперь передо мной было уже три человека, не считая оператора. Я сказал несколько общих фраз о разведке, о выполнении боевых задач. Назвал район службы. На вопрос о Красном Знамени ответил, что участвовал в обороне укрепленного района совместно с афганскими военнослужащими. Сразу посыпались новые вопросы. Где? Сколько дней? Сколько было людей? Кто командовал? Правда ли, что там почти никто не выжил? Я понял, что любое моё слово или фраза вызывает десяток вопросов, на которые отвечать уже нельзя.
— Извините. Подробнее не могу.
— Даже спустя столько лет?
— Даже сейчас.
Оператор снимал мою грудь. Я видел, как он медленно опускается объектив от Звезды к орденам, потом возвращается к нашивкам за ранения. Очень хотелось прикрыть их рукой.
В зале меня посадили рядом с другими приглашёнными на первых рядах. Пока выступали артисты, я старался смотреть на сцену. Но боковым зрением замечал, как люди оборачиваются. В перерыве подошёл пожилой мужчина с двумя Золотыми Звёздами. Я узнал его сразу и поднялся.
— Сидите, сидите, — сказал он. — Хотел познакомиться.
Он назвал имя, хотя в этом не было никакой необходимости. Я представился. Он спросил, откуда родом, давно ли в Москве. Потом посмотрел на правую сторону кителя.
— Беречь себя надо. В молодости кажется, что всё зарастёт и прошло без последствий, но с возрастом старые раны дают о себе знать.
Он сказал это без назидания, словно продолжал давний разговор. Я только кивнул.
На банкете меня посадили за стол с ветеранами Великой Отечественной. Я сначала чувствовал себя ещё хуже, чем перед журналистами. Здесь были люди, о которых мне рассказывали в школе. Настоящие. Старые, с негромкими голосами, с медленными движениями. Я ожидал вопросов о службе, а меня спросили, положить ли картошки. Потом передали хлеб. Потом один из соседей попросил подвинуть бутылку минеральной воды, которую сам не мог достать.
Никто не разговаривал со мной как с мальчишкой. Не хлопал снисходительно по плечу, не предлагал рассказать, сколько я убил врагов. Обращались вежливо и уважительно, по имени и отчеству, внимательно слушали, когда я отвечал. От этого было непривычно и даже немного стыдно. Мне казалось, что сейчас кто ни будь подойдет и скажет, что мне тут не место, что я случайно оказался среди них.
— Вы всё на свой китель смотрите, — заметил сосед слева.
Я поднял глаза.
— Не привычно. Я его редко надеваю. Тяжёлый.
Он улыбнулся.