— Значит, укажете недостатки постановки задачи.
— Прямо так и укажу?
— Сначала прочитайте.
В первый день я не успел даже закончить один отчёт. Приходилось постоянно возвращаться назад, смотреть приложения, искать на схеме названия, которые в тексте почему-то сокращали по-разному. Время выхода группы на связь в журнале не совпадало со временем в докладе. Одна машина сначала числилась неисправной, потом на ней же вывозили раненого. Откуда она взялась, и кто успел её починить, никто не написал. К вечеру мне захотелось найти составителя и заставить его пересказать всё человеческим языком.
На следующий день я начал своё заключение. Подполковник прочитал первые две страницы, снял очки и положил их на стол.
— Серёгин, вы где находитесь?
— В ГРУ.
— Не похоже. Такое впечатление, что сочинение в школе пишите. Вот что вы тут написали?
Он постучал пальцем по листу. Я посмотрел. Там было написано, что после изменения маршрута группа пошла к объекту практически вслепую, поскольку новые сведения о противнике ей не передали, а командир продолжил выполнение задачи, понадеявшись на удачу.
— Что не так?
— «Понадеявшись на удачу» уберите. Вы его мысли не знаете.
— Результат знаю.
— Вот результат и разбирайте. Без ваших художественных вставок. Командир запрашивал уточнение о противнике у командования?
— Запрашивал.
— Ответ получил?
— Нет.
— Возможность остановиться имел?
Я хотел сказать, что возможность остановиться есть всегда, но посмотрел на схему. У группы за спиной оставался населённый пункт, через который она уже прошла. Начинало светать. До ближайшего подходящего укрытия было ещё несколько километров.
— Надо смотреть.
— Вот и смотрите. И не забывайте, что вам известен конец. А командиру группы в тот момент известен не был.
Я забрал листы. Подполковник был прав, и это бесило ещё сильнее. Хотелось быстро написать, кто и где облажался, сдать бумагу и уйти. Вместо этого приходилось разбирать каждый час, каждое решение, каждую строчку радиограммы. Иногда ошибка, казавшаяся очевидной, после чтения приложений оказывалась единственным разумным выходом. Иногда наоборот — вполне благополучный отчёт разваливался, стоило сравнить его с журналом связи.
Я закончил своё первое заключение только через неделю, переделав его минимум десять раз. В тот момент, когда его у меня приняли, я уже тихо ненавидел и моего временного начальника, и ни в чем не повинного командира группы, и вообще всех окружающих меня людей. Но когда у меня наконец-то приняли бумаги, оказывается, что обрадовался я зря, мне тут же дали ещё три папки. Так я и начал жить в Москве.
Утром я вставал, брился, спускался завтракать и ехал в управление. Сначала за мной присылали машину, потом объяснили, каким транспортом удобнее добираться самому. Вечером я возвращался в гостиницу, ужинал и просто сидел в номере. Ничего делать не хотелось, на меня навалилась апатия и временами казалось, что тут я застрял навечно. На работе это чувство только обострялось. А когда у меня появилась собственная кружка и пачка чая в ящике стола, я понял, что попросту врастаю в эту жизнь. Это было страшно. Я начинал привыкать.
Дни проходили одинаково. Отличались только фамилии командиров в отчётах и места, где они действовали. Я читал, делал выписки, чертил схемы, спорил с подполковником и переписывал заключения. Потом сдавал готовую работу и получал следующую. Иногда среди бумаг попадались фотографии. Размытые, сделанные наспех. Двор, обгоревшая машина, оружие, разложенное на земле. На одном снимке бойцы стояли возле грузовика и улыбались. Я перевернул страницу и нашёл список потерь. Двое из тех, кто улыбался, до конца операции не дожили. После таких отчётов особенно хотелось позвонить своим.
С Морозовым удавалось связаться не всегда. Он то отсутствовал, то был занят, то связь работала так, что мы по три раза повторяли одно и то же.
Громова и Колесникова выписали, Беляева тоже. Чернов ещё оставался под наблюдением. Рахмонов продолжал заниматься со взводом. У парней все было в порядке, по крайней мере со слов Олега.
Награждение за Таджикистан прошло настолько буднично, что я сначала даже не понял, зачем меня вызывают. Сказали явиться к четырнадцати в кадры. Я решил, что наконец дошли руки до рапорта, и всю дорогу прикидывал, как отвечать, если опять начнут убеждать остаться.
В кабинете, кроме кадровика, находился генерал, которого я раньше видел только в коридоре. На столе лежал футляр. Я остановился возле двери и доложил.
Генерал поднялся, зачитал наградную формулировку и вручил мне орден «За личное мужество». Я ответил, как положено, пожал ему руку.
— Поздравляю. И с присвоением звания капитана.