Я хотел назвать одного из его сержантов, но из-за казармы как раз выглянул Соколов. Он вытирал с щеки кровь, оставляя на лице новые грязные полосы. В прошлую ночь Соколов выводил мирных жителей из посёлка, и знал дорогу к старому кишлаку.
— Соколов, сюда! — позвал я.
Он подбежал, пригнувшись.
— Поведёшь раненых. С тобой пойдут только срочники, — сказал я, когда прапорщик упал рядом со мной. — Возьмёшь тех, кто сможет нести носилки. Дорогу ты знаешь.
Соколов посмотрел на санчасть, потом на позиции у реки.
— А мои бойцы? Я за них отвечаю.
— Ты выполняешь приказы Соколов! Не делай мне мозги. Тех, кто остаётся, распределим по позициям. Мои парни за ними присмотрят. А вот ты нужен раненым. Кроме тебя дороги никто не знает.
Он не стал больше спорить. Только спросил:
— Куда их вести? К старому кишлаку?
— Вначале туда, потом до резерва, если встретишь. Иначе выведешь подальше за посёлок, и вызовешь отряд. Обратно не возвращайся.
Лунёв сидел рядом, опираясь плечом о стену. Услышав последние слова, он поднял голову:
— Срочников посчитай. Всех, кто уйдёт, запиши. Чтобы никого не потеряли по дороге.
— Сделаю, — ответил Соколов.
— И скажи им… — Лунёв замолчал, пытаясь удержать мысль. — Скажи, что это мой приказ. Они не бегут, они раненых выводят. Понятно?
— Понятно, Андрей.
Лунёв недовольно посмотрел на него за обращение по имени, но поправлять не стал.
Я позвал Громова. Громову предстояло обеспечить прикрытие пограничников, когда раненых будут нести через сад. Эта часть плана была самой сложной. Рахмонов и Юлдашев оставались на своих постах. Колесников со своими людьми спускался от ущелья к заставе и должен был занять северный край. Беляев продолжал следить за противоположным берегом. Каждый, кто ещё мог держать оружие и не шёл с ранеными, оставался. Лунёв слушал, иногда переспрашивая. Когда я закончил, он сказал:
— Я тоже остаюсь.
— У тебя прямой приказ отходить. Ты и сам едва на ногах стоишь и нихрена не соображаешь. От тебя тут толка никакого нет. А так прикроешь раненых на маршруте и выведешь своих бойцов.
— Я не уйду с заставы!
Он хотел сказать это резко, но голос вышел глухой и усталый. Я посмотрел на его глаза. Лунёв плохо слышал, путал время и едва держался на ногах. При этом он понимал главное: пока застава прикрывает дорогу и отвлекает противника, раненые смогут выйти.
— Хорошо, — сказал я. — Будешь у Самохина. Оттуда есть связь с постами. Если снова начнёт мутить, скажешь сразу.
— Ты мне ещё расписание отдыха составь.
— Чернов составит.
Лунёв усмехнулся и тут же поморщился от боли.
Соколов собрал срочников у задней стены казармы. Их оказалось семеро. Шестеро понесут носилки попарно, легкораненые помогут тем, кто может идти, седьмой пойдёт впереди с Соколовым. Все парни явно были в шоковом состоянии. У одного дрожали руки; он никак не мог завязать ремень на носилках. Соколов присел рядом, взял ремень и молча показал, как закрепить его. Со второго раза солдат справился сам.
Чернов вывел двух ходячих раненых и взяв носильщиков вернулся за остальными. Левченко к тому времени тоже доставили в санчасть. Пулеметчик не стоял на ногах. Я окинул взглядом инвалидную команду и поморщился. Нести Левченко уже было некому. Если заставить нести носилки Соколова и второго свободного бойца, прикрывать на маршруте раненых будет некому.
— Я останусь. — Левченко тоже понял всю сложность ситуации — Положите меня на позиции, стрелять я ещё могу.
— Ты даже позицию поменять не сможешь, тебя уработают как только ты огонь откроешь, — ответил Колесников.
— Не факт.