— КПП, вы там живые? — спросил я в рацию.
Механик ответил не сразу:
— Живые. Второго номера контузило. Сам оглох, но стрелять могу.
— Больше не стреляй. Они засекли амбразуру. Забирайте затвор и уходите.
— Понял.
Ещё две гранаты влетело в КПП через минуту, сложив кирпичную коробку как карточный домик. КПП горело, но экипажу БТР удалось выбраться наружу до того, как их огневая точка превратилась в пылающую груду железа и битого кирпича.
С реки донеслась стрельба. На заставу опять посыпались мины. Одна разорвалась за казармой, другая — прямым попаданием разнесла радиорубку. Самохина там давно не было, он сидел неподалёку в окопе. На моё удивление рядом с ним я заметил Лунёва.
После того как вчера подбили БТР, он так толком и не пришёл в себя. На лице остались ссадины, на повязке, которая покрывала его голову как чалма, проступала кровь. Он слышал плохо и то и дело останавливался посреди фразы, будто забывал, что хотел сказать. Чернов называл это сильной контузией и требовал, чтобы он лежал, но вот сейчас он что-то говорил в рацию.
Самохин махнул мне рукой, зовя к себе и я, выждав паузу между взрывами, перебежал к нему в окоп.
— Отряд на связи. Старлей не слышит нифига, но рацию не отдает. — Пожаловался мне радист на командира заставы.
Я молча выдернул гарнитуру у раненого офицера из рук и сам надел наушники. В динамике трещало; чей-то голос несколько раз повторил одно и то же, прежде чем я разобрал слова. Заставу считали потерянной. Гарнизону приказывали отойти к северной высоте, или идти на соединение с резервом по западной дороге. Выбрать направление отхода нам предлагали на своё усмотрение, исходя из обстановки. О принятом решении приказывалось доложить.
Я повторил приказ Лунёву и он требовательно протянул руку, прося вернуть ему гарнитуру.
— Повторите, — попросил он, едва взяв микрофон в руки.
Ему повторили. Он долго смотрел на рацию, потом перевёл взгляд на посёлок.
— Западная дорога, — сказал он. — Это за посёлком?
— Да, — ответил я.
— Значит, мы через него отходим?
— Если на дорогу, то через него. Если на север, то через сад, потом вдоль крайней улицы. Если сумеем выйти. Но ты сам знаешь, что дорога занята бойцами Рушана, туда нам точно идти не стоит.
Лунёв кивнул, но я не был уверен, что он меня понял. Он повернулся в сторону реки, словно хотел увидеть оттуда свои посты. У брода шёл бой, у переправы тоже. Между ними и заставой уже были люди противника. В санчасти лежали раненые, которых нельзя было просто поднять и повести за собой.
— Сколько у нас раненых? — спросил Лунёв.
— Девять на заставе. Левченко ещё несут. У брода один раненый, и сама позиция отрезана.
Лунёв поморщился и прижал ладонь к уху.
— Ты громче говори.
Я повторил. Он дослушал, потом я сказал:
— Если будем уходить все вместе, то раненых вынести не сможем. Нас вместе с ними догонят быстро и тогда придется принимать бой хрен знает где, без окопов и подготовленных позиций. А раненые… Надо хотя бы узнать, сколько из них сами идти смогут.
Мы перебежали к санчасти. Внутри Чернов перевязывал пограничника с осколком в животе. Повар держал лампу, подсвечивая врачу, электричество на заставе пропало сразу после начала обстрела. На койках и прямо на полу лежали остальные. Трое могли идти сами. Троих придётся нести, ещё двоих — поддерживать с обеих сторон. В число раненых входил, и Лунев, который пока тоже мог самостоятельно передвигаться. Чернов показал на раненого с шеей:
— Этому срочно нужен госпиталь. Кровотечение полностью остановить не могу. И тому, на столе тоже без операции долго не протянуть. Обоих надо эвакуировать. Чем скорее, тем лучше.
Лунёв посмотрел на них и вышел во двор. Мина ударила у склада. Мы присели за стеной, переждали, пока осыплется щебень.
— Уводим раненых, — сказал я. — С ними отправим срочников. Остальные останутся и прикроют выход.
— Кто их поведёт?