На дальнем берегу среди камней белело что-то небольшое. Беляев посмотрел в бинокль и передал его мне. Между валунами лежал обрывок светлой ткани. Чуть выше виднелась узкая тропа, уходившая в кусты.
— Они уже ходили здесь, — сказал я.
— Контрабандисты тоже ходят, — возразил Лунёв.
— Контрабандисты не наблюдают за пограничным постом и не захватывают патруль.
Мы ещё раз осмотрели берег. Колесников вышел на участок, который по слова Лунева был прикрыт сигнальными минами и через десять минут нашёл несколько сигналок которые были деактивированы.
— Мины тут стоят говоришь? — Усмехнувшись повернулся я к красному от стыда начальнику заставы. — Разминировали твои мины. Пост здесь хотя бы есть?
— Парный секрет ночью. Днём проверяет дозор.
— ну судя по всему о них они тоже знают.
Лунёв ничего не ответил. Дальше берег сжимали холмы. Дорога уходила в сторону, а мы продолжили идти по тропе. Солнце уже поднялось, стало теплее. Мокрая одежда понемногу высыхала, зато навалилась усталость. За ночь мы успели дважды перейти реку, провести бой, допросить пленного и теперь уже несколько часов ходили вдоль границы.
Через полчаса тропа вывела к началу ущелья. Оно представляло собой узкий разлом между двумя скальными грядами. Внизу шумел ручей, впадавший в реку. Склоны казались почти отвесными, местами осыпались мелким камнем. Кустарник рос прямо из трещин.
— Вот это место мы непроходимым и считаем, — сказал Лунёв. — На карте тропы нет. С нашей стороны можно подняться метров на двести, дальше обрыв.
— Проверяли?
— Весной. Я сам ходил. Не пройти.
Громов посмотрел вверх.
— Если ты не прошёл, это ещё не значит, что афганец не пройдёт. Они по таким местам с детства лазают.
— С грузом не пройдут, — сказал Лунёв.
— С миномётом — нет. А пехота налегке вполне.
Мы вошли в ущелье. Сначала двигались по руслу ручья, перепрыгивая с камня на камень. Затем вода ушла под скалы, и путь перегородил завал. Пришлось карабкаться по левому склону. Камни сыпались из-под ног, несколько раз мы останавливались, чтобы не обрушить их на тех, кто шёл ниже. Метров через сто Лунёв показал на гладкую стену впереди.
— Там всё. Дальше прохода нет.
Проход действительно не просматривался. Скалы сходились почти вплотную, оставляя щель шириной меньше метра. За ней виднелся обрыв. Беляев поднялся выше остальных, цепляясь за корни. Исчез за выступом и через несколько минут позвал нас. Я полез следом. За гребнем обнаружилась узкая полка, уходившая вокруг скалы. Снизу её не было видно. На камне были свежии царапины, рядом сохранился след подошвы в пыли.
— Непроходимое ущелье, — сказал Беляев.
Лунёв выбрался к нам и выругался. По полке можно было пройти только по одному, прижимаясь плечом к скале. Дальше она расширялась и спускалась в небольшую седловину. Там росли низкие кусты. Между ними обнаружились обломанные ветки, два окурка и след от костра, тщательно засыпанного землёй. Кто-то провёл здесь не один час. С седловины открывался вид на заставу, посёлок и оба пограничных поста. Даже без бинокля можно было разглядеть дорогу, ворота и вышку. Человек с хорошей оптикой мог считать бойцов во дворе и видеть, когда выходят дозоры.
— Вот откуда они вас и пасли, — сказал я.
Лунёв молчал. Ему было неприятно, и я его понимал. Место считали непроходимым, поэтому за ним почти не следили. Противник нашёл проход и пользовался им, возможно, уже несколько дней. Рахмонов осмотрел окурки.
— Афганские. Такие у нас тоже встречаются, но редко.
Ниже кострища лежал кусок карандашного грифеля и смятая бумага. Беляев осторожно развернул её. Это оказался обрывок упаковки, на внутренней стороне которой кто-то нарисовал несколько линий и квадраты. Рисунок был примитивным, но заставу я узнал сразу. Квадратом обозначили главное здание, рядом поставили точку вышки. Отдельно были отмечены ворота и дорога к посёлку. Несколько цифр могли означать расстояние или количество людей.
— Разведка, — сказал Громов. — И довольно обстоятельная.
— Они уже переходили на нашу сторону, — добавил я. — Через ущелье выходили к садам, через мелководье возвращались или наоборот. Дом использовали для встреч. Кто-то из местных показывал им дороги.
Лунёв взял бумагу, долго смотрел на нарисованную заставу.
— Проводники?