— Со мной. У меня поместье на севере. Работы будет много. Ничего не обещаю. Сама не знаю, что там. Но обижать не буду.
Он смотрел на меня, оценивая. Потом спросил:
— А вы кто будете?
— Я — госпожа Фрея. А там, в карете, моя служанка Грета и моя дочка. Решай быстро.
Он еще секунду колебался, потом резко кивнул.
— Пойду. Только вещей у меня нет.
— И не нужно, — сказала я. – Только сначала нужно в лавку. Припасов купить и тёплой одежды. Знаешь, где можно всё это приобрести?
Мальчишка кивнул и быстро повёл меня к лавке. Видно было – ему и самому оставаться в этой деревне не хочется. Гордый. Нищий, голодный, ободранный пацан, но унижение для него самое страшное наказание.
Знала я таких. Тяжело ему в жизни и мне с ним тяжело будет, но оставить его на растерзание тут я тоже не могла.
Я купила всё, что было нужно. Часть Грета подсказала. Ещё в карете. Часть Митька надоумил. Остальное сама.
К карете вернулись через час. Первым делом я отдала молоко Грете, чтобы накормить ребёнка. Потом сама переоделась. Тело всё ещё болело после тяжёлых родов.
Интересно, сколько времени с них прошло? Уже дней пять, наверное.
-- Садись на облучок. Поехали.
Мы вернулись к карете. Грета с удивлением смотрела на нового попутчика, но ничего не спросила. Митька ловко вскочил на козлы и взял вожжи. Оказалось, он умеет управлять лошадьми — помогал дяде Трофиму возить сено.
Мы тронулись, оставляя деревню позади. Я смотрела на спину Митьки, на его всклокоченные волосы. Я только что купила мальчика за серебряную монету. Как вещь. Но в этом мире, похоже, так и было принято. И по крайней мере теперь у меня был еще один человек, который, возможно, станет мне верен. И который умеет обращаться с лошадьми.
-- Митя, а ты знаешь что-нибудь про поместье Альмир? – спросила я на привале. – Сколько туда ехать?
Он почесал грязную макушку. Сплюнул на траву, подражая взрослым мужикам.
-- Два дня. Может три. – он поморщился, глядя на блоху в своей руке. М-да, работы предстоит много – А зачем вам туда? Имение же разрушено. Жить там нельзя.
5
Новость я приняла стойко. Если выбора всё равно нет, бесполезно горевать.
Либо мы едем в Альмир и стараемся устроиться там. Либо прямиком к моему муженьку, а потом в могилу.
Мы ехали еще двое суток. Дорога была плохой, карету кидало из стороны в сторону. Малышка, которую я назвала Линой, просыпалась и плакала. Ей было неудобно, голодно и страшно. Мне было ее жалко до боли в груди.
Но я не могла плакать. Потому что кроме Лины на меня смотрели еще двое подопечных.
Грета старалась быть полезной. Она качала Лину, когда я не могла. Делила скудный ужин — сухой хлеб и сыр, купленный в прошлой деревне. Она смотрела на меня с тихим доверием, и от этого становилось еще страшнее.
Митька молча сидел на козлах и правил лошадьми. Он был как дикий звереныш — настороженный, готовый в любой момент убежать. Но он оставался. Потому что другого выбора у него не было. А еще потому, что я дала ему хлеба. Настоящего, целую краюху. Он ел ее медленно, бережно, крошка за крошкой. И я видела, как в его глазах тает лед.
А еще была я. Тело, которое я носила, было слабым и непослушным. Оно болело после родов. Каждая кочка на дороге отзывалась тупой болью внизу живота. Кружилась голова. Руки дрожали от слабости.
Но это были не главные проблемы. Главная была — в чистоте. Вернее, в ее полном отсутствии.
После родов нужно было соблюдать гигиену. Но как это сделать в дороге? У нас не было ни тёплой воды, ни полотенец, ни сменного белья. Я чувствовала себя грязной, липкой. Это не только неприятно. Это было опасно. В этом мире, без антибиотиков, любая инфекция могла стать смертельной.
Я думала об этом всю первую ночь в дороге. Мы остановились на опушке леса. Грета уснула сразу. Митька устроился под каретой, завернувшись в старый кожух. А я сидела и смотрела на свой подол, испачканный в дорожной грязи и в крови.
И тут я вспомнила. Вспомнила не из своих знаний, а из знаний Фреи. В ее детстве была старая нянька, которая рассказывала сказки. В одной из них девушка, заблудившаяся в лесу, использовала мох. Мох-сфагнум. Он впитывает влагу, его использовали вместо бинтов. И еще — он обладал чем-то вроде целебных свойств. Не давал заводиться гнили.