— Он хотел убить нас, — ответила я. Мой голос прозвучал чужим и плоским. — И тебя тоже. Ты думаешь, он оставил бы свидетеля?
Она молчала. Снаружи завыл ветер. Волки ответили ему протяжным, голодным воем. Лошади забились и заржали еще громче.
— Я его толкнула, — сказала Грета вдруг. — Я... я не думала. Просто увидела, как он замахивается на вас... и все.
Я посмотрела на нее. На эту испуганную девочку, которая нашла в себе силы толкнуть взрослого мужчину.
— Ты спасла мне жизнь, Грета. Спасибо.
Она кивнула, сглотнув комок в горле. Потом тихо спросила:
— Что теперь будет? Он... господин Ханс... он мертв?
— Не знаю, — честно ответила я. Я не хотела подходить и проверять. Мне было все равно. Жив он или нет — он больше не представлял угрозы. Другая угроза выла в лесу, и с ней нужно было как-то дожить до утра.
Мы молчали. Я качала дочку. Грета сидела, прислушиваясь к каждому шороху. Временами мы обе вздрагивали, когда особенно близко слышался волчий вой.
Я думала о ноже. О том, как легко он вошел в тело. О том, что я сделала. Я не чувствовала ни ужаса, ни раскаяния. Только ледяную пустоту и острое, ясное понимание: так будет всегда. Здесь, в этом мире, чтобы выжить, нужно быть готовой ударить первой. Или второй. Но обязательно ударить.
Постепенно волки стихли. Наверное, ушли искать добычу подальше от лошадиных копыт. Лошади успокоились. В лесу воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев на ветру.
Усталость, тяжелая и липкая, накатила на меня. Глаза слипались. Я видела, как Грета тоже клевала носом, сидя на своей скамье.
— Спи, — сказала я ей. — Я подежурю.
Она качнула головой, пытаясь стряхнуть дремоту, но через минуту ее дыхание стало ровным и глубоким. Я сидела, прислушиваясь к ночи, и качала дочку.
Мои мысли были мутными.
Я вспоминала свою прошлую жизнь. Квартиру в хрущевке, работу в колл-центре, одинокие вечера перед телевизором. Как далеко все это теперь. Как будто не со мной было.
Потом я вспомнила графа Лерхайма. Его спокойный, твердый взгляд. Он дал мне шанс. И я им воспользовалась. По-своему.
Дочка зашевелилась. Я снова смочила одеяло. Она пососала и снова заснула. Я смотрела на ее крошечное личико в сумраке. У нее были светлые, почти белые ресницы. Как у Фреи. Как у той, чье тело я заняла.
«Я нас вытащу, — мысленно повторила я свое обещание. — Я обещаю».
Но как? Мы в лесу, без еды, с одной испуганной служанкой и двумя лошадьми. Куда ехать? В Альмир? Но что нас там ждет?
Мысли путались. Голова тяжелела. Я боролась со сном, но он победил. Я не заметила, как глаза закрылись.
Меня разбудил птичий щебет. Свет пробивался сквозь зарешеченное окошко.
Я резко села. Все тело ныло. Дочка тихо похныкивала. Грета спала, свернувшись калачиком на скамье.
Я осторожно выглянула в окошко. Лес стоял в утренней дымке. Лошади, привязанные к соснам, мирно щипали мокрую траву. Никаких волков.
Я вздохнула с облегчением и разбудила Грету. Она проснулась с испуганным вскриком, но, увидев меня, успокоилась.
— Утро, — сказала я. — Нужно решать, что делать.
Мы выбрались из кареты. Воздух был холодным и свежим. Я подошла к тому месту, куда оттащили Ханса. Его там не было. Только помятая трава и темное пятно на земле. Значит, он ушел. Или его утащили. Неважно. Его больше нет.
Я осмотрела лошадей. Это были заморенные клячи, но на своих ногах они стояли твердо. Карета цела. Мы могли ехать.
— Грета, — сказала я, когда мы закончили. — Нам нужно поговорить.
Она посмотрела на меня большими глазами.