— Вы живы, — констатировал он. — Хотя, судя по докладам, должны были умереть еще в дороге.
Меня бросило в жар. Значит, он знал. Знал о плане. Может, даже участвовал в нем. Я отступила на шаг, вцепившись в дверной косяк, чтобы не упасть.
— Зачем вы здесь? — спросила я. Голос мой прозвучал хрипло, почти неслышно.
— Затем, что мне нужна правда. — Он шагнул через порог, не спрашивая разрешения. — Кто вам помог?
— Не понимаю, о чем вы, — выдохнула я.
— Прекрати притворяться, — оборвал он. В его голосе прорезалась сталь. — Ты, изнеженная столичная кукла, которая выскочила замуж за титул и деньги, не способна выжить в лесу с новорожденным ребенком. Даже с помощью служанки и голодного мальчишки. — Он обвел рукой нашу комнату, чистую, но убогую. — Это не твоя заслуга. Кто-то тебе помогал?
Каждое его слово было пощечиной. Я чувствовала, как горит лицо. Не от стыда — от гнева. От унизительной несправедливости.
Он видел во мне пустое место, никчемную девицу, которая только и умеет, что крутиться перед зеркалом.
А я... я была женщиной, которая дважды поднималась после разводов, которая сутками слушала чужую боль на телефоне доверия, которая работала не покладая рук всю свою жизнь! Я была той, которая кинулась спасать чужого ребенка! И уже один раз умерла.
Но он этого не знал. И не должен был узнать.
— Повторяю ещё раз: никто! — Сказала я, глядя ему прямо в эти страшные желтые глаза. — Мы выжили сами. Мальчишка ловит рыбу и ставит силки. Служанка шьет и готовит. Я делаю все остальное.
Он усмехнулся. Усмешка вышла некрасивой, хищной.
— Ты? — переспросил он, окидывая меня взглядом. — Ты, которая в замке палец о палец не ударила, чтобы помочь собственной служанке? Которая носилась по коридорам с кислой миной, стоило не подать тебе вовремя воды?
Откуда он это знал? Я напрягла память Фреи — и перед глазами всплыли картинки. Да, она была такой.
Выросшая в богатстве, избалованная любовью нянек, она действительно считала слуг пустым местом. Она вышла за Вольдемара, ослепленная его красотой и блеском титула. Она не знала его, не видела его гнилой сути.
Но я была не она.
— Люди меняются, — тихо сказала я. — Особенно когда их хотят убить.
Он приблизился еще на шаг. Теперь между нами было меньше метра. Мне захотелось отшатнуться, вжаться в стену, но я заставила себя стоять на месте.
— Не ври мне, — прошипел он, склоняясь надо мной. — Я видел таких, как ты. Лживых, пустых. Вы умеете только брать. И предавать. Кто тебе помог? Лекарь? Слуга? Может, кто-то из моих людей продался тебе за твое тощее тело?
Меня захлестнула волна такой ярости, какой я в себе не знала. Кровь прилила к лицу, в висках застучало. Этот самоуверенный, наглый мужлан смел оскорблять меня, меня, которая ночами не спала, прислушиваясь к дыханию Лины, которая руками, голыми руками, оттирала каменный пол от вековой грязи, которая зарезала человека, спасая свою дочь!
— Пошел вон, — сказала я.
Он замер. Его брови удивленно поползли вверх.
— Что?
— Вон из моего дома, — повторила я, и голос мой, вопреки всему, не дрогнул. — Ты никто здесь. Ты слуга моего мужа, который бросил меня умирать. Ты не имеешь права врываться сюда, оскорблять меня и моих людей. Ты ничего не знаешь обо мне. Ни-че-го.
Я говорила тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Его лицо изменилось. Презрительная усмешка сползла, уступив место чему-то другому. Настороженности. И, кажется, первому проблеску уважения.
— Ты...
— Я сказала, вон, — перебила я. — Я приняла тебя как гостя в этом доме, а ты отплатил чёрной неблагодарностью!
У него дернулась щека. На миг мне показалось, что он сейчас ударит меня. Или засмеется. Но он отступил. Медленно, не сводя с меня глаз, отошел к двери.
— Ты не та, за кого себя выдаешь, — проговорил он, остановившись на пороге. — И я узнаю, кто ты на самом деле. Обязательно узнаю.
— Узнавай, — кивнула я, сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Но в другой раз стучи громче. И снимай сапоги. Я только полы помыла.