Хирург: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что же это он? А старший что, ругает?

— А как же, ругает, конечно. Дед у меня нужный человек: когда трезвый, — Петр Александрович говорит, — ему цены нет.

— Значит, хороший человек.

— Хороший-то он не хороший: ругается дома, дерется. Мне из-за него другой раз школу пропускать приходится. Сейчас война, — я не считаюсь, а в мирное время сильно обидно было. А что с него возьмешь? Кричит: «Ты мне не указывай, ты возрасти до Фролова! Фролов — первый человек в госпитале!» Я вот на него заявление напишу, узнает, вредный чорт…

— Он ловкий, старик-то, умелец, — сказал Калинушкин, но Санька махнул рукой.

— Ты что ж, — спросил он, — первый раз так на танки пошел?

— Зачем первый? У меня дружок был, Вохрин фамилия, нас с ним, как что, так и назначают в укрытие: истребители танков…

— Страшно их истреблять?

— А то нет? Еще как страшно-то…

— А Вохрин где?

— Помер… Дай-ка попить. Потихоньку, не перебуди народ.

Санька протянул чайничек, наклонил носиком к губам Калинушкина, потом поставил чайничек и задышал часто-часто.

— Ты чего? — спросил Калинушкин.

— Песков помер, — сказал Санька, и слезы потекли у него из глаз и закапали на его халат.

— Эх, сердяга! — сказал Калинушкин. — Так это он нынче ночью в разведку собирался? Что ж, он дружок твой был?

Санька кивнул головой и стал смотреть в сторону.

С этого дня Калинушкин стал поправляться.

18

В госпитале всегда бывали тяжело раненные, поправить которых было невозможно: чем больше развивается военная техника, тем больше тяжелых ранений приносит война. В госпитале к конце сентября умерло несколько человек, и Семен Иванович отнесся к этому как к неизбежному. Но смерти Лосева Семен Иванович страшился, как потери близкого человека.

Температура у Лосева держалась ниже нормальной, он все слабел. И все же слабый, исхудавший — тень человека — Лосев жил. Он разговаривал с Санькой и сестрами и даже шутил, что если бы его теперь взвесить — это был бы точный вес его костей и кожи… И то, что Лосев вопреки всему, что совершил враг с его телом, продолжал жить, почти ужасало Семена Ивановича. Лосев был сильнее, чем он с его знаниями.

Семен Иванович постоянно чувствовал в себе присутствие мысли о Лосеве. Он думал о многих вещах, имеющих прямое отношение к его операции. Если он раскрывал медицинский журнал, то удивлялся, как часто стали попадаться ему описания случаев, подобных случаю Лосева. Как будто кто-то преднамеренно подсовывал ему и напоминал… Раньше это не бросалось так в глаза. И, осматривая вновь поступающих раненых, он видел, как намечались линии, подводившие его к необходимости что-то предпринять для помощи Лосеву.

Он понимал ясно, что у Лосева образовались спайки, сделавшие кишечник непроходимым. Хуже всего было то, что теперь Семен Иванович мысленно снова делал операцию Лосеву, и она проходила удачно.

Поздно вечером Семен Иванович, по обыкновению, зашел к Лосеву и застал его в том же положении. Все так же лежали поверх одеяла его слабые прозрачно-желтые руки, серьезен и глубок был взгляд огромных, горячих, живых его глаз. Поистине сила жизни, заключенная в этом теле, становилась препятствием к избавлению этого тела от страданий. Лосев обрадовался Семену Ивановичу и ровно, «дощечкой», протянул ему правую руку. Раньше Лосев всегда подавал левую, где врач нащупывал пульс, но последнее время он стал подавать правую, — здороваться с доктором, как с близким человеком. Это очень трогало Семена Ивановича и почему-то делало Лосева беспомощнее в его глазах. Семен Иванович в той же руке Лосева нашел пульс и стал считать. Пульс, слабый, но ровный, дошел до него очень издалека, и он узнал, что борьба Лосева идет где-то на страшной глубине и что борьба эта трудна.

— Ишь, руки у меня, как женьские, — усмехнулся Лосев, мягко произнося слово «женские». — Побелели, ослабли, щей ко рту не донесут. А враг-то у порога.

— Да, враг у порога, — сказал Семен Иванович.

Но в то время как Лосев думал о немцах, подходивших с каждым днем ближе к Москве. Семен Иванович подумал о враге, угрожавшем жизни самого Лосева. Сейчас, сидя у кровати Лосева, он еще раз все пересматривал в уме.

Решение сделать операцию Лосеву, и именно так, как он ее делал мысленно, возникло у Семена Ивановича еще сегодня утром. То, что раньше представлялось ему, как мешавшее этой операции, он сам теперь отодвигал в сторону. И, отодвинутое, оно уменьшалось и становилось несущественным.

Главное, что понадобилось отстранить, было сомнение в том, самому ли делать операцию или попросить присутствовать и решать, каким путем ее делать, Петра Александровича. Сильное истощение Лосева было тяжелым и опасным фактом, но оно осталось бы таким же, независимо от того, кто из хирургов оперировал бы Лосева. Каждый лишний день только убавлял силы больного: без операции, надежды уже не было. За операцию было великолепное сердце Лосева. А за то, чтобы эту операцию делать Семену Ивановичу — ясное понимание им всего хода предстоящей работы и догадка, что он натолкнулся на единственно возможный и правильный ее путь.

Но было одно преимущество у Петра Александровича и не только в этой операции, а и в любой другой. Кроме технически совершенных приемов, хирург владел еще и необходимой во время операций холодностью, которая позволяла ему совершенно отвлекаться от личности лежащего перед ним больного.

Об этом необходимом условии хорошей работы хирурга Семен Иванович и сам догадывался и запомнил относящиеся к этому рассказ Петра Александровича.