Эдемвиль: читать начало книги онлайн

Она повернулась к фотографии, подняла стакан сидра, молчаливо салютуя Фло, и отпила глоток.

Квин стояла за стойкой с наушником в одном ухе. Играли Such Great Heights, кавер от Iron & Wine. Такое слезливое говнище в динамиках включать нельзя, весь народ распугаешь. Обе руки сунула в карман-муфту на животе своего худи и теребила папину зажигалку с Мэрилин. На работу Квин одевалась мешковато и мрачно – так к ней меньше подкатывали. Тяжелые черные ботинки, драные джинсы, старое худи в осенних тонах с летящей вороной – эмблемой старшей школы Леден-Холлоу («Вперед, Вороны!»). Желтый, оранжевый, коричневый – цвета опавших листьев. И ворона на груди. Надевая эту толстовку, Квин всякий раз вспоминала гимн школьной футбольной команды: «Вперед, Вороны! Мы идем! Берегитесь – заклюем!» Челка острыми зубцами падала на глаза и дергалась всякий раз, стоило Квин мигнуть. Такую челку она в восемь лет увидела у кого-то в кино, влюбилась в нее с первого взгляда – и эту детскую любовь, как часто случается, пронесла через всю жизнь.

Подкаты клиентов Квин удивляли: никто из этих мужиков как будто и не подозревал, что он не первый. Например, каждый считал своим долгом сообщить, что у нее красивые глаза.

В конце концов она стала отвечать:

– Ух ты, спасибо! Знаете, мне ведь никто никогда не говорил комплиментов!

Хотя глаза и вправду были ничего. Серые и с кольцами, словно на спиле старого дерева. Кэм говорил: глаза выдают, что душа у тебя намного старше тела. Квин это нравилось. Куда лучше большинства комплиментов, какие можно услышать в баре, – и где-то в глубине души она дорожила этими словами. Как и худи, когда-то принадлежавшим Селесте. У Селесты был четырнадцатый размер[3], и на Квин кофта болталась, как одеяло.

Она смотрела, как «Красный двор» постепенно заполняется посетителями «Литературного вечера», который должен был начаться через десять минут. Шаткие скамьи в середине зала уже потрескивали под множеством задниц. На любителей изящной словесности Квин взирала с отвращением, мечтая, подобно Флоренс Рутье, взорвать кого-нибудь взглядом – но, как ни сверлила их глазами, взрываться они решительно отказывались.

А жаль.

На литературных вечерах, проходивших раз в две недели, обычно выступало по трое авторов, пишущих фэнтези, фантастику или ужасы; каждому отводилось двадцать минут. Началась эта традиция задолго до того, как Квин сюда устроилась – и если бы знала заранее, возможно, поискала бы себе другое место. Разумеется, очень скоро Кэм начал прощупывать почву: «Может, как-нибудь невзначай, если к слову придется, скажешь им про меня?» Разумеется, организаторша «Вечеров» к нему прониклась (при желании Кэм умел втираться в доверие), и он сделался на этом мероприятии завсегдатаем. Но ничего нового Кэм не читал – он ведь и не писал ничего нового; так что каждые несколько месяцев Квин приходилось выслушивать один и тот же идиотский текст: несколько страниц из «Человека-из-Крови». Она уже все это наизусть могла рассказать. Из-за стены чердака Фрэнки Ла Морте слышит голос незнакомца. Повинуясь этому голосу, разделывает под орех всех своих родственников и их кровью рисует Человека на стене. Доски, запятнанные кровью, теперь прокляты! О, эти жуткие доски: стоит к ним прикоснуться – уже не будешь прежним! Стоит завладеть хоть щепкой от Человека-из-Крови – и никогда уже не будешь знать, кто тобой управляет, ты сам или Он. А если собрать Его целиком – берегись: сквозь доски прорвутся монстры из иного мира!

Сколько ж можно? В зубах навязла эта жу-у-уткая-прежу-у-уткая фигня! Книга Квин нравилась, но не настолько же! Хоть она и понимала, что никогда в этом не признается.

Она нашла взглядом Кэма. Двое других сегодняшних авторов сидели в одной кабинке и болтали – но не Кэм; он одиноко торчал в углу, ссутулившись над пивом, листал свою рукопись, щипал себя за бороду и что-то бормотал себе под нос. Нервничал.

Квин устремила на него убийственный взгляд.

Тоже не взорвался.

Ничто в ее жизни не взрывается – по крайней мере, по ее желанию.

В отношения с Кэмом Квин вложила пять лет. Начала еще студенткой. Отдала ему, можно сказать, свою юность! И что теперь – просто все бросить? В этом Квин не сильна: бросать ей не удавалось никогда, ничего. Сколько смятых полупустых пачек ментоловых сигарет она швыряла в урну, замирала над ней, словно убийца над могилой жертвы, и каждый раз торжественно себе клялась: «Эта сигарета последняя!» Но проходил месяц-другой – Квин покупала новую пачку, и все начиналось заново. И если сейчас она порвет с Кэмом – что, если дальше просто… купит другую пачку? Фигурально выражаясь.

И упаси Вороны дать понять маме, что та все-таки была права! Да, Квин безнадежно погрязла в романе с «еще одним великовозрастным молодым дарованием», как выразилась ее матушка на прошлое Рождество, ополовинив бутылку розового. То же самое случилось с ней в первый год в Брэнсоне, с тем старшекурсником-музыкантом. И еще раньше в десятом классе – даже два раза. Вечная история: Квин западает на творческих личностей, волосатых и заранее утомленных жизнью, а дальше выясняется, что эти отношения нужны только ей. Она бьется как рыба об лед, а ему вообще пофиг.

– В-вечно за что-то цепляешься и не м-можешь бросить! – заплетающимся языком продолжала мать. – Сколько раз курить б-бросала? А зажигалка? Зачем х-хранить зажигалку п-покойника? Н-надо было в гроб ему п-положить, как он п-п-просил!

От этого по спине у Квин пробежал холодок. Верно, папа просил, чтобы его похоронили с зажигалкой. Она досталась ему от деда, а сыновей у него не было. Но Квин, которой было тогда всего девять, на похоронах потихоньку вытащила ее из гроба, и с тех пор эта зажигалка сделалась ее талисманом. Как и худи с вороной («Вперед, Вороны!»): довольно иронично, если вспомнить, что, учась в школе, от любых разновидностей местного патриотизма она была крайне далека. Только уехав в колледж, начала испытывать какую-то странную гордость за малую родину – и школьное худи стало основой ее гардероба. В память о Селесте.

Она не думала, что мама знает о зажигалке. Но мама, как видно, знала все. Вот почему после того Рождества они почти не разговаривали.

Квин прикончила сидр, повернулась ко второй девушке за стойкой:

– Эй, Кенз…

Кенз обернулась.

– Не возражаешь, если я… – И она помахала в воздухе зажигалкой и пачкой «Кэмел».

Кенз помотала головой.

– Спасибо, друг!

Кенз кивнула. Она была не из разговорчивых.

Дверь «Красного двора» выходила на аллею. Летом там стояли длинные столы для пикников, летали осы, визжали и смеялись дети. Сегодня, в холодные иды начала мая (бывают ли майские иды?), аллея была сумрачна и пустынна. Порывы ветра гнали мусор. Над головой раскачивались разноцветные фонарики.

Квин пришлось прикрыть сигарету ладонью, чтобы уберечь от ветра, и щелкнуть зажигалкой несколько раз.

– Ну давай же, Мэрилин! – Она потрясла зажигалку и попробовала еще раз. Огонек вспыхнул, однако его тут же задуло ветром. – Знаю, ты бесишься оттого, что Джей Эф Кей позволил тебя убить, но все-таки… – Щелкнула еще раз. – Да чтоб тебя!

– Так-так…

[3] Соответствует российскому 48-му размеру.