– Не совсем. Я по-приятельски ее заменяю, когда она не может проводить занятия.
– Ого, а мне местный администратор сказала, что ты преподаешь.
– Нет, я работаю только тут.
– Теперь ясно, мне просто хотели запудрить мозги твоими дипломами, – вздохнула Женя. – Но подожди… Как так получилось, что ты начал заменять Киру? Как вы вообще встретились в Питере? Почему начали общаться? В детстве, когда мы с тобой приходили ко мне, максимум, что делала Кира после твоего приветствия, – так это кивала.
– Оказывается, Кира была постоянной посетительницей этой галереи. Впрочем, как и многих других в городе. Она всем без разбору предлагала свои картины.
– И Роберт Маратович купил у нее что-то?
– Две или три, не больше. Дело в том, что ее творчество не очень подходит этому месту. Сама понимаешь – тут в основном яркие картины. Роберт не жалует тоску и ужасы. – Арсений сделал очередной глоток кофе. – Ну и вот, месяц назад я приехал в Питер по работе. Буквально через пару дней в галерею пришла Кира. Я узнал ее первый. Она же долго не могла вспомнить, кто я такой.
Арсений ухмыльнулся.
– Очень похоже на Киру. – Женя кивнула.
– Меньше чем через неделю она вернулась и попросила заменить ее на занятиях. Я согласился. Мне не сложно. Сейчас я заменяю ее уже во второй раз. И, думаю, не в последний.
– В художественной школе даже своя листовка есть со всей информацией о тебе.
Арсений махнул рукой.
– Понты.
Женя отпила кофе.
– То есть ты вообще ничего не знаешь о жизни Киры?
– Да, ничего, – вздохнул Арсений и потер виски. – Единственное, что мне известно, – она увлеклась сомнительным, но гениальным художником.
– Художника зовут Скарабей?
Арсений приподнял брови:
– Так ты тоже в курсе про него?
– Есть немного. Что он представлял из себя при жизни?
– Его жизнь спрятана за семью печатями. Помнишь цитату Дюран-Рюэля из моего кабинета? Так вот, это как раз тот случай, когда жизнь художника становится предпосылкой его популярности. О Скарабее мало что известно, кроме того, что зовут его Калверт Телфорд, он внук известного торговца картинами. Родился в тысяча девятьсот одиннадцатом году, а умер в тридцатом по собственной воле. Европейские ценители искусства обожают его работы, а вот в России о нем никто не знает. Хотя это странно – картины Скарабея поистине прекрасны. В Европе и Америке за них голову готовы отдать. Критики даже поговаривают, что именно он первый художник, кто начал писать в жанре сюрреализм. В общем, несмотря на молодой возраст, это был человек с большой буквы в мире искусства.
– Хорошо, допустим. Но он точно умер в тридцатом? Не позже?
– В тридцатом. Другие варианты даже не рассматриваются.
– Мне тут показали картину Скарабея. Но она написана в тысяча девятьсот тридцать шестом году, – заметила Женя.
– Бред. Если написана в этот год, то она не может принадлежать тому Скарабею, о ком мы говорим, – возмущенно воскликнул Арсений.
– Вот именно. Но стиль…
– Как называется картина? – спросил Арсений, доставая из кармана брюк телефон.
– «Кораблекрушение».
– Нашел. – Арсений скрючился в знак вопроса, напоминая статую «Мыслитель» Огюста Родена. Он рассматривал фотографию картины не меньше пяти минут: то увеличивая пиксели, то уменьшая. – Ничего не понимаю. Так, дай свой телефон.
Женя протянула смартфон, и Арсений сразу открыл поиск в интернете.