4
Полина и Кира вышли из метро на станции «Удельная», ежась от сырости и холода. Промозглый туман окутал Петербург непроницаемым коконом. На улице пахло влажной землей, автомобильными выхлопами и смазочными материалами, которыми обрабатывали электропоезда на соседней станции.
Несмотря на зимний месяц, снега в Петербурге почти не осталось. Кое-где лежали черные слипшиеся комья грязи – от их вида делалось тоскливо и тошно, но неудобств они не приносили.
Кира шла по раздробленному асфальту и прятала лицо в массивном вязаном темно-зеленом шарфе. Маленький помпон на шапке такого же цвета подрагивал каждый раз, когда она ежилась. Длинные волосы были спрятаны под пальто – слишком тонким для сырой питерской зимы. Полина знала, что другого у Киры не было. Сама же она оделась в пуховик, но забыла шапку и теперь с трудом представляла, как подруга переносит отвратительный холод.
Уже много лет Кира работала в рекламном агентстве помощником иллюстратора. Контора была с именем, но руководство – самодуры, рассказывала она. Вместо нормального ассистирования она выполняла роль «принеси-подай» и поэтому получала много меньше, чем рассчитывала. Уволиться Кира тоже не могла: другие фирмы не брали ее на работу. Да чего уж там, они даже не рассматривали ее резюме. Человек без образования никому не был нужен. Но жить на улице и умирать от холода-голода Кира не желала, поэтому довольствовалась тем, что однажды удалось найти, – зарплатой в двадцать пять тысяч и постоянными унижениями со стороны вышестоящих сотрудников, которые считали себя повелителями рекламного мира. Полина не раз выслушивала стенания подруги, но помочь ничем не могла.
– Первое правило блошиных рынков – не будь падка на то, что продают в самом начале, – поучала Кира.
Подруги шли по безлюдной улице к торговым рядам за новыми художественными принадлежностями и всякой всячиной.
– Чем дальше, тем интереснее, – продолжала Кира, которая была профи в таких местах. – Это нерушимое правило «блошек». Как-то раз я сдержалась и не купила набор из семи кисточек за пятьсот рублей, а вскоре наткнулась на добротный мольберт за восемьсот. Это была удача, потому что с собой у меня была только тысяча, а продавцы если и делают скидки, то небольшие.
Они дошли до железнодорожной станции. Вокруг не было ни души. Вдалеке одиноко загудел поезд, поднимая вверх клубы дыма. Холодное субботнее утро все решили провести под теплыми одеялами в кровати, а не на улице, ежась от ветра. Полина тоже хотела остаться дома, но Кира уговорила ее на экскурсию «по полю чудес».
– Хорошо, возьму на заметку, – кивнула Полина, надев капюшон. – Но ты же знаешь, я пришла сюда только за компанию и ничего покупать не собираюсь. Не люблю я эти барахолки. Одно только название заставляет сморщиться и отправиться домой. Не понимаю, как тут люди покупают одежду. Ладно художественные принадлежности, но одежду!
Они как раз проходили мимо старых павильонов секонд-хенда. Те выглядели так, будто доживали последние минуты и готовились рухнуть в любую секунду. Ржавые, покрашенные дешевой краской, которая во многих местах превратилась в чешую, они взирали на мир через замызганные квадратные окна. Полина смотрела на все это с нескрываемым отвращением.
– Да даже художественные принадлежности, – продолжала рассуждать Полина. – Ими ведь кто-то пользовался. Кто-то держал в руках. Кто-то испытывал сильные эмоции, глядя на них. Не знаю, не нравится мне это. Все-таки я считаю, что вещи сохраняют энергетику человека, который ими раньше владел. Ты буквально приводишь домой незнакомца.
Она поежилась и продолжила:
– И это просто жуть какая-то!
– Глупо, – хмыкнула Кира. – Как-то раз я нашла здесь шикарную книгу про Ренуара[16] всего за сто рублей. Представляешь? Почти пятьсот страниц о жизни и творчестве этого великого человека. Голова кругом. В книжном она стоила почти две тысячи. Это же разориться можно! Я со своей зарплатой ни за что бы не могла себе ее позволить… В книге ведь еще были вставки с картинами Ренуара, его письма. Волшебство… И поверь, мне без разницы, кто читал эту книгу до меня. За сто рублей я готова привести домой с десяток «чужаков», как ты выразилась.
– Работы Ренуара трогают не только сердце и душу, но и всю плоть. Они пронзают кожный барьер, проникают в кровь и заражают тебя неизлечимой болезнью – любовью к искусству, – мечтательно сказала Полина.
Она любила всего Ренуара, но особенно сильно – «В ложе». Когда рассматривала это полотно, внутри у нее распускались бутоны. Девушка даже придумала собственную версию сюжета: «Женщина сидит в театре с нелюбимым мужчиной и с трепетом смотрит на актера, который много лет назад похитил ее бедное сердце. Однако она так и не призналась ему в своих сокровенных чувствах». Это она нафантазировала лет в семнадцать, начитавшись романов Джейн Остин и сестер Бронте. После глубоких и романтично-трагичных текстов Полина во всем видела любовь, измены, предательство и великое воссоединение любящих душ. И пусть после развода она уже не верила в любовь и сказочное «жили они долго и счастливо», картины Ренуара до сих пор одурманивали ее и сводили с ума своей романтичностью.
– Ой, вот только не нужно строить из себя великого ценителя, – хмыкнула Кира, закатив глаза. – Говоришь так, будто работаешь директором Эрмитажа.
– Порой ты слишком грубая.
– Это не грубость, а помощь. Я твоя подруга, но представь, если ты будешь вести себя так в незнакомой компании? Тебя все посчитают высокомерной зазнайкой.
– Мне уже больше тридцати. Неужели ты думаешь, меня волнуют мнение и мысли незнакомцев? Кир, я отучилась от этой пагубной привычки много лет назад. И тебе, кстати, советую сделать то же самое. Какая разница, кто что скажет? Важно лишь то, что ты сама о себе думаешь.
– Ладно, только не надо читать мне нотации. Я ненавижу, когда меня учат. Сама все знаю. Не дура.
Полина заметила, как Кира насупилась и сдвинула брови к переносице. У нее на лбу появились многочисленные морщинки: обычно они походили на утренний иней, но в моменты злости начинали напоминать морской шторм. Будь Кира героиней аниме, над ней обязательно бы пошел дождь.
– Окей, – спокойно ответила Полина.
Она не видела смысла обижаться на подругу. Та была не в духе, поэтому Полина решила не провоцировать ее лишний раз. В последнее время Кира часто вспыхивала на пустом месте, просто так. Вдруг начинала критиковать, язвить и говорить обидные вещи. И если остальные на это обижались, поскольку чувствовали себя оскорбленными и униженными, Полина оставалась непоколебимой – она прекрасно понимала, что нужно просто преодолеть «грозовой перевал».
Когда Кира и Полина зашли на рынок, они оказались в водовороте субботней жизни. Туман обнимал торговцев и посетителей: одни размеренно, но интересно рассказывали про свой товар, другие скептически рассматривали его, пытаясь понять, нужна им сотая старинная статуэтка или можно обойтись без нее. День обещал быть спокойным и непримечательным.
Подруги прохаживались между торговых рядов и точек, где продавцы уже успели разложить нажитое имущество самыми причудливыми способами: на столах, раскладушках или вовсе на стылой земле, подложив старую, истрепанную клеенку. Пока они шли, Кира не переставала думать о силе, заключенной во всех этих вещах. Она искренне восхищалась витающей вокруг энергетикой, а не страшилась ее, как подруга.
Кира размышляла о том, что когда-то все эти вещи кто-то любил и ценил. Даже если взять маленький черный айпод – он оказался среди других безделушек с отколотым уголком, – когда-то и кто-то заслушивал на нем музыку до дыр, а сейчас прибор лежал на белой скатерти и пытался найти нового хозяина. И кто знает, может, на нем все еще хранилась музыка первого владельца, а вместе с ней и его эмоции. Вот так возьмешь этот айпод, включишь первую попавшуюся песню, а на тебя выльется целый поток чужих чувств, мечтаний и запретных желаний.
– Ты только посмотри на это, – чуть ли не прошептала Полина. – Господи…
– Ты что-то сказала? – спросила Кира, не расслышав подругу.
[16] Кира имеет в виду книгу Барбары Эрлих-Уайт «Ренуар. Частная жизнь».