Женя смотрела в одну точку и не могла прекратить говорить. Она перестала смущаться своих чувств. Хотелось заплакать, но… Внутри было сухо, как в пустыне, которая ей в последнее время так часто снилась.
– Семь лет назад твою сестру не приняли в Академию. Она туда не прошла, – сдалась Полина. – Но больше ни о чем меня не спрашивай. За подробностями иди к Кире.
– Так я и думала. Комиссии не понравились ее работы?
Женя говорила о сестре и о ее работах так холодно, будто те для нее больше ничего не значили. Хотя это было далеко не так – невозможно по щелчку пальцев разлюбить того, кем не мог надышаться все детство. Просто Женя отрезвела. Начала рассуждать критически. Ночь, проведенная наедине со своими мыслями, так или иначе изменила что-то в ней.
– Я же просила – не спрашивай.
– Прости. Спасибо, что подтвердила хотя бы это. – Женя вздохнула. – Допустим, семь лет назад ее не приняли. Моя работа помогла ей поступить. Все, класс, пьем шампанское и веселимся. Но! Как Кира справлялась потом? То есть… если комиссии не понравились ее работы в первый раз? Или… потом она начала рисовать эту дичь и все в учебном заведении пришли в восторг?
– Можно сказать и так, – уклончиво ответила Полина.
– С чего вдруг она изменила собственный стиль? – не заметив, что собеседница не горит желанием раскрывать все карты, спросила Женя. – То, что она рисует сейчас, это ведь вообще небо и земля с тем, что она создавала раньше. Бабочки и цветочки превратились в людей без губ, носа и глаз, но с тараканами на голове.
– Ты веришь в иррациональные вещи? – вдруг поинтересовалась Полина.
– В иррациональные?
– В мистику, одним словом.
– Даже не знаю, – опешила Женя.
Полина тяжело вздохнула:
– Пошли в мою комнату.
Мольберт с прикрытой тканью картиной стоял на том же месте. Его никто не трогал, не двигал и, казалось, даже не дышал на него.
Полина подошла ближе и стянула с холста черную вуаль. Женя даже не моргнула, но внутри все сжалось, будто сердца коснулись сосулькой.
– Можно? – спросила она, желая подойти к картине поближе.
– Да.
Женя сделала пару неуверенных шагов вперед и наклонилась к холсту, встречаясь взглядом с сюрреалистичными глазами.
«Scarab, 1930» – значилось в углу.
– Это псевдоним художника, – сказала Полина. – Настоящее имя – Калверт Телфорд. Англичанин. – Ее голос вдруг обрел стоическое спокойствие. Она говорила о работе, из-за которой Жене стало плохо, так, будто обсуждала ничем не примечательную картину, хотя все было в точности наоборот.
– Никогда о нем не слышала. – Женя продолжала рассматривать картину, отмечая про себя, что сейчас шедевр будто спит.
Энергия вокруг холста витала совсем другая, не такая, как ранее. В прошлый раз Женю начало тошнить сразу, как только она взглянула в сюрреалистичные глаза чудовища. Сейчас же она уже несколько минут едва ли не касалась носом масляных красок, но ничего плохого не чувствовала. Только если запах плесени.
– Он очень известный художник, но только в узких кругах: среди галеристов, торговцев картинами, других художников, которые рисуют в схожем стиле. У журналистов и критиков, кстати, тоже. Скарабей – знаковая и важная фигура в искусстве. Единственное – его звезда погасла, не успев толком засиять. Поэтому в более широких кругах о нем чаще всего никто не слышал. Он не успел настрадаться, как Ван Гог, но и не снискал такой же славы, как Дали. Серединка на половинку, я это так называю. Но жизнь у него была весьма любопытная. Мрачная, покрытая тайнами. Впрочем, как и его творчество, которое толком не дошло до потомков. У этого художника скелетов в шкафу больше, чем у некоторых глав государств.
Женя с удивлением посмотрела на Полину. Та взглянула на настенные часы и быстро проговорила:
– У меня есть часа полтора, чтобы кратко ввести тебя в курс дела. Обещай не перебивать и не задавать вопросов, пока я не разрешу.
Ее спокойный и мягкий тон превратился в командирский. Жене так и хотелось встать по стойке смирно, приложить руку к несуществующей фуражке и четко отчеканить: «Так точно, товарищ генерал!» Но этого она, конечно же, не сделала.
Женя коротко кивнула и устроилась в кресле, стоявшем рядом с мольбертом, Полина же расположилась на кровати, подобрав под себя ноги.
– Итак, – начала рассказывать она, – сперва обещай, что не будешь считать меня психом. Со мной все в порядке.
– Многообещающе, – хмыкнула Женя. – Даю слово.