Быстро забинтовываю ладонь.
Степан стоит рядом и услужливо держит аптечку. А как по мне — тупо увиливает от работы.
Ну, это мы сейчас исправим.
— А я не пойду, — сообщает любитель батонов, он же Батончик. — Мама с бабушкой говорят, что там меня будут обижать и плохо кормить.
Слышу над ухом тихий хмык.
Что ты хмыкаешь? Как ты со своим папой-офицером жил, если даже нож в руках держать не умеешь?
— Так, не шевелись, — говорю ему грозно, фиксирую бинт и поднимаю взгляд на Степана. — А ты — живо чистить картошку, потом мыть и… жарить, варить, тушить… Или что вы там собрались с ней делать?
Поворачиваюсь к Батончику и ставлю руки в бока.
— Теперь ты! — хмуро смотрю на него. — Быстро прекратил устраивать аквапарк. Тряпку вымой, отожми и вытирай пол нормально. А то обижать тебя начну я. Прямо сейчас.
— А почему я?.. — тянут эти два… р-р-р, слов на них не хватает.
— Мы в магазин ходили, а с него — картоха, — добавляет Бубль гум.
Так… Значит, я права? Сами смылись, а грязную работу на ботана спихнули? Ну я вам сейчас устрою.
— Потому что он, — указываю на спокойно взирающего на всё ботана, — у вас теперь временный инвалид. И раз уж вы додумались доверить нож тому, кто его в жизни в руках не держал, то и отдуваться будете сами.
— Так он сам согласился, я только предложил! — возмущается Батончик.
— Всё! — рявкаю, окончательно теряя терпение. — Рты закрыли и работаем. Я вам не мамочка и уговаривать не буду. Либо так, либо ближайший месяц будете дежурить на уборке сортира. Я понятно объясняю?
Батончик хватает тряпку и натирает пол, длинный быстро чистит картошку, а я швыряю окровавленное полотенце в пустой пакет, усаживаюсь на подоконник и, вытирая руки найденными здесь же влажными салфетками, наблюдаю за этим воспитательным процессом.
Ловлю на себе взгляд ботана. Молчит. Смотрит. И хоть бы бровью повёл. А у тебя вообще эмоции есть? Или ты по жизни партизан?
Показательно дёргаю плечом, кидаю использованные салфетки в пакет с полотенцем и задираю подбородок выше.
— Слушай сюда, — бросаю ботану, когда Батончик уволакивает ведро в сторону санузла, а Бубль гум уходит на кухню с кастрюлькой картошки, — говорю один раз, больше объяснять не буду. Я не знаю, из какой Тьмутаракани ты появился, но в общаге всё просто — либо жрёшь ты, либо жрут тебя. Намёк понятен?
Смотрю ему прямо в глаза.
— Нет.
Недоумённо моргаю. Серьёзно? Он сейчас издевается или правда настолько тепличный?
— Что тебе тут непонятно?
Он спокойно выдерживает мой давящий взгляд.
— А зачем жрать? Нельзя жить мирно?
И вот тут меня реально клинит.
Я что, попала в мультик для дошкольников, где всех учат дружить и при встрече мило пожимать друг другу ручки?
— Милый, ты вообще понимаешь, куда попал? Сообщаю на всякий случай — это не Плезантвиль. Это общага. Тут за койку у окна, душ без очереди и возможность спихнуть работу на другого люди глотки рвут.
Где он жил? В закрытом гарнизоне на три барака без доступа в реальный мир?
Спрыгиваю с подоконника, делаю пару шагов и останавливаюсь прямо перед ним. Упираю руки в бока. В груди что-то противно скребётся, и я злюсь ещё сильнее.