Деньги- господа: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

О каком же «таинстве и богатстве» может идти речь, если советская литература объявлена несуществующей, а русская искажена до неузнаваемости? Бедные классики, чего только я не наслушался про них на лекциях. Оказывается, Пушкина как самостоятельного поэта и не существовало. На протяжении всего своего творчества он только и успевал переживать влияние то одного, то другого западного поэта. Шиллер, Гёте, Парни, Шелли сделали куда больше для российской литературы, чем сами русские писатели. Западные классики без устали «воспитывали», «влияли», «прокладывали путь» и т. д. Так было и в XIX и в XX веках. Бедняга Брюсов рабски подражал Верхарну. Горький так и остался в мастеровых. Чехов превратился в «русского Мопассана». Все эти «истины» сдабриваются изрядной порцией мистики и антисоветчины.

Нетрудно представить, каких «специалистов» фабрикует семинар.

Профессор Шульц, как и тысячи других ученых, специалистов по остфоршунгу, никогда не признает себя антикоммунистом. Он придерживается «левых» взглядов, в открытую симпатизирует студентам и выступает за «объективность» науки. Он не читает «Бильдцайтунг». Думаю, что, обратись к нему Шпрингер с просьбой написать что-либо для его изданий, профессор бы возмутился. И тем не менее объективно Шульц и тысячи других специалистов выполняют социальный заказ хозяев западногерманского общества. Они «научно» разрабатывают и обосновывают антисоветские аргументы, которые потом широко распространяются некоторыми средствами массовой информации.

ПУТЬ НАВЕРХ

торой месяц я жду ответа министра. По этому поводу знакомые студенты понимающе улыбаются: о школах «у нас говорить не любят». Действительно, университетские волнения оттеснили все другие проблемы образования на второй план. О школах и учениках вспоминают редко.

Если высшее образование покоится на традициях средневековья, то школьная система еще с начала века перекроена по потребностям германского империализма. Сословно-классовый характер государства, пожалуй, ни в чем не проявляется столь откровенно, как в системе народного просвещения. С детьми церемонятся меньше, чем со взрослыми. Только первые четыре года в грундшуле все сидят за одной партой независимо от кармана родителей. Но уже в 10 лет сам ребенок должен «выбрать» дальнейший путь: будет ли он посещать народную школу или гимназию. Судьбу ученика решает экзамен, который, как неоднократно жаловались родители, «проводится неправильно или устаревшими методами». Суть его состоит в том, чтобы отделить «чистых» от «нечистых». Отсортированные по такой системе «менее способные» (преимущественно дети рабочих и крестьян) попадают в народные школы, откуда прямой путь в профессиональные училища. С общим образованием для них покончено. Получив специальность, они идут работать. Вся процедура обучения и воспитания занимает восемь лет.

Тот, кто поступил в гимназию, сдает экзамен на абитур (нечто вроде нашего аттестата зрелости) и получает право на высшее образование. Только для них, абитуриентов, открыты двери университетов (но к какой мере — я об этом говорил выше) и уготовлены заветные докторские степени. Разумеется, лишь состоятельным родителям по карману этот полный курс обучения: девять лет в гимназии да по меньшей мере пять в университете. Как срабатывает механизм классового отбора, видно из TOi о, что из ста учеников лишь семеро добираются до абитура.

Но и это еще не все. В Западной Германии наряду с государственными и городскими учебными заведениями есть еще церковные и частные. Как правило, это школы типа гимназии. И в этом случае действует та же четко отлаженная система: частные и церковные гимназии — для избранных, городские и государственные учебные заведения — для всех прочих.

Мое знакомство с западногерманским просвещением началось с посещения мюнстерской гимназии, в которой обучают русскому языку. Гимназия на окраине города. Двухэтажное просторное здание, внешне ничуть не похожее на наши типовые школы: оно выросло не вверх, а приникло к земле. Просторные окна, широкие галереи и переходы, большой внутренний двор — распахнуты навстречу солнцу и воздуху. Все сделано так, чтобы ребенок не чувствовал себя в замкнутом пространстве помещений. Лингофонный кабинет находится в подвале. Ворс ковра приглушает шаги. Стеклянная стенка отделяет ученика от соседа. Магнитофонный пульт, наушники, спокойное кресло и тишина — идеальные условия для работы над языком. Пятьдесят пультов соединены с кафедрой учителя. Оборудование поставлено фирмой «Телефункен» и стоит, очевидно, немалых денег. «За все платит родительский совет», — говорит учитель. Потом я часто слышу это объяснение. Родительский совет платит и за пленку, и за учебники, и за ознакомительные экскурсии в другие города. Именно родительский совет решил ввести (факультативно) курс русского языка в начальных классах. И вот уже целую неделю я с особым удовольствием читаю в этом чужом зале слова, пахнущие далеким детством: «Я иду в школу», «Мы пишем ручкой» и многие-многие другие.

Однажды я нахожу возле микрофона журнал «Башня». Как значится под заголовком — «ученический гимназический ежемесячник, член союза молодежной прессы». Среди интервью, статей о школьной дружбе и призывов копить деньги бросается в глаза необычный снимок. Солдат в полной форме вермахта с обезьяньей ловкостью переправляется по канату через джунгли. Подпись сообщает: «На высоте 80 метров висит этот боец. Но он не упадет. С каждым рывком он продвигается вперед. Несмотря на физическую подготовку и многократную тренировку, его успех зависит от друзей. Все они связаны общим делом и поэтому оберегают товарища. Этот солдат и его друзья знают, что любая работа требует труда. Что личная свобода является предпосылкой совместной службы. Кто это понял, имеет твердую почву под ногами. Именно такие люди есть в бундесвере».

Рядом напечатан талон № 5739, который надлежит вырезать и, ответив на ряд вопросов, отправить по адресу «Бонн 7, 5300 — Военное министерство». Система проста. Школьник отсылает талон и автоматически попадает в число добровольцев. Бундесвер уже не выпустит его из своих объятий.

— Кого же воспитывают в гимназии: мирных бюргеров или будущих солдат?

Этот вопрос я задаю директору гимназии оберштудиенрату В. Шмюллингу. Директор заинтересовался русским студентом и пригласил меня в свой кабинет. Сохранивший, несмотря на свой возраст, энергию и жизнелюбие, Шмюллинг похож на тех средневековых немцев, которых гравировал когда-то Дюрер. Большое деревянное распятие над его креслом и молитвенно сложенные на животе руки придают ему сходство со священником.

В ответ директор протестующе взмахивает рукой:

— Не ищите политики там, где ее нет! Бундесвер прекрасно платит за свои объявления. А детям нужны деньги, чтобы издавать журнал. Пусть печатают, что хотят. Вон во Франкфурте в школьной газете даже опубликовали новую программу коммунистической партии...

Насчет программы сказано специально, чтобы раз и навсегда покончить с «политикой». Директор явно не склонен обсуждать, как и для чего воспитывают школьников в Западной Германии. У него свои заботы. Их можно определить одним словом — деньги.

Мюнстерская гимназия им. Хитофа относится к числу городских школ. Это значит, что она находится на бюджете местного самоуправления. Но те деньги, что отпускают отцы города, составляют половину истинных потребностей. Остальные должны добавлять родительский совет и добровольные жертвователи. Родители, например, дают ежемесячно 10–15 тысяч марок. И все равно денег не хватает на самые первейшие нужды.

Вот уже несколько лет в гимназии пустуют места физиков и математиков. Молодежь, оканчивающую университеты, сманивают корпорации: они платят куда больше, чем школа. Опытные учителя по той же причине предпочитают заводские лаборатории. Квалифицированный педагог получает меньше заводского инженера.

Гимназия, построенная вскоре после войны, давно уже нуждается в дополнительном помещении. Не хватает классных комнат. Нужно по меньшей мере 4–5 предметных кабинетов. Выход только один — строиться, но для этого нет денег. Ни город, ни частные жертвователи не в состоянии дать необходимую сумму. Вот и приходится арендовать помещения в соседних зданиях. Это крайне неудобно, так как вместо того чтобы весь день провести в школе, ученики разбредаются по окрестным улицам.

Так обстоят дела в крупнейшей гимназии одного из современных научных центров. Как сказал директор, в ней учатся дети чиновников, профессоров, местной интеллигенции. Выходцев из рабочих семей здесь всего 5–6 %. Родители добровольно делают денежные взносы в фонд школы. И тем не менее у директора немало забот, где достать денег. Как же учатся в других так называемых народных школах?

Ответ на этот вопрос не найдешь в Мюнстере. Рядом, рукой подать, Рур, слившийся на протяжении сотен километров в сплошное рабочее предместье. Друзья познакомили меня с социал-демократом Торром, бургомистром небольшого городка Ваттеншейда. Социал-демократы получили большинство в магистрате недавно. Став бургомистром, Торр не бросил свою работу: он директор средней школы в Бохуме, той самой, что не дает права на абитур, а посылает учеников в профессиональные училища. Великолепное сочетание: глаза исполнительной власти, представитель «рабочей» партии и учитель. Тут, как говорится, своя рука владыка.

Я говорю об этом Торру. Он улыбается: именно богатый прошлый опыт позволяет ему проводить «правильную политику в области образования». В Ваттеншейде, где 80 тысяч жителей, городской совет ассигнует на культуру 20,8 % бюджета (сюда входят театры, музеи, школы, вузы). Это больше чем в других городах.

Как расходуются эти деньги? Трудно понять, а, поняв, еще труднее согласиться со школьной системой ФРГ. Бургомистр оговаривается сразу, что о федеральных школах, находящихся на бюджете Бонна, речь идти не может. «Практически невозможно получить для них ассигнования, и мы их не строим». В ведении магистрата остаются городские, частные и церковные учебные заведения. Парадокс состоит в том, что городские школы почти не строятся, так как магистрат не располагает земельными участками и купить их не может: они стоят баснословных денег. Земля принадлежит церкви и частным лицам. Предоставляя участки, они получают право на строительство, которое должно финансироваться городским советом. В дальнейшем такие школы получают до 90 % своего бюджета от города. Так происходит перекачка государственных денег в частные учебные заведения (кстати говоря, за обучение в которых взимается особая плата).

Здесь Торр-бургомистр вступает в конфликт с Торром-учите-лем. В силу существующего законодательства бургомистр субсидирует частные и церковные школы, а учитель отстаивает нужды городских. Проблема эта особенно животрепещуща для пролетарских районов — таких, как Рур. В народных школах дети рабочих составляют большинство: в бохумской, например, почти три четверти учащихся. Родители не в состоянии латать бюджет, как это делают в мюнстерской гимназии. Поэтому все беды в народной школе гиперболизированы.

Социал-демократ Торр говорит о них откровенно. «Это наследие христианских демократов. Мы ведем другую политику, мы знаем нужды просвещения». Но если отвлечься от предвыборных склок, вряд ли кто-то способен в ближайшее время помочь народным школам. Здесь тоже не хватает учителей. Но из тех, кто преподает, каждый пятый — абитуриент, то есть человек без специального и высшего образования. Классная наполняемость на 10 % выше, чем в гимназии. О помещении и говорить не приходится.

— Увидите сами, — заторопился директор. Разговор оборвался неожиданно и, судя по всему, намеренно: пришло самое время поговорить о том, как и чему учат западногерманских школьников. Как и в гимназии, в народной школе не то чтобы отказывались. а попросту не хотели касаться некоторых проблем. Оставалось воспользоваться приглашением «посмотреть самому».

Бохумская школа построена на месте разрушенного во время войны здания четверть века назад. Поднимаясь по железным лестницам, заходя в классы, осматривая библиотеку, не можешь отделаться от ощущения приютской бедности и казарменной скупости. Помещение давно не ремонтировано, запущено, мебель в классах старая, книг в библиотеке мало. Это, как и многое другое, говорит не столько об отсутствии порядка, сколько о скудном бюджетном пайке. Кажется, школьников поселили в старой казарме, а они так и сидят на чемоданах, не считая дом своим, надеясь со дня на день выбраться отсюда. Пестрота одежды всех цветов и фасонов в этих унылых стенах только подтверждает первое впечатление. И как апофеоз всего — события двадцатипятилетней военной давности, оказывается, зримо присутствуют в расписании уроков.

Гордость школы — кинозал. Чтобы не прервать киноурок, мы крадучись пробираемся к свободному месту и вместе со старшеклассниками смотрим фильм «Путь к войне». Очевидно, его цель— дополнить и расширить знания, полученные на уроках истории, показать, как и почему началась вторая мировая война. Мирно стрекочет узкопленочный аппарат, а на экране происходят странные события. Хронологически показанная история фашистской Германии неотделима от Гитлера. Аккуратно скроенные сюжеты: фюрер на партийном съезде, встреча с молодежью, выступление на заводе, — перебиваются сценами военных успехов. Франция, подписание ею капитуляции, тут же колонны пленных французов. Восточный фронт в обрамлении «нового порядка», установленного в России. Снова фюрер, война, награждение пятнадцатилетнего фольксштурмиста, колонны беженцев, на сей раз немецких. Ни причин, ни анализа поражения — все спрятано, фальсифицировано. Достаточно сказать, что битва под Сталинградом даже не упоминается.

Дают свет. Ребята украдкой посматривают на меня: первый живой русский в их школе (для многих первый и в жизни), о чем он сейчас думает? Стараясь, чтобы предательски не дрогнул голос, я прошу разрешения поговорить с учениками. Возникает своеобразная пресс-конференция. Как же представляют себе эти дети, родившиеся после войны, современную историю? Вот их ответы, записанные дословно.

— Что вы знаете о Гитлере?