Паутина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А кто, брат, погладил, так тот теперича по дворам шарится, зубы свои собирает на посев к будущему урожаю, знай!.. — хвастливо ответил рабочий, проводя рукой по опухшей щеке.　

— А ты на меня взъелся, товар-де гнилой дал тебе, души-де нет. Э-эх, и в поре ты человек, а все еще разума на настоящую точку не поставил. А вот я бы на твоем месте теперича, особливо если при деньгах еще, заместо укора-то пришел бы да чинно сказал: Иван Матвеич, за то, што не послушал вчера я тебя, дыру на шальварах приобрел, и, искупаючи грех свой, хочу купить у тебя новые, веницейского плиса. Вот я бы и знал, с кем имею дело, што ты голова-а, и уважил бы тебя, в такие бы шальвары облек, што хоть в три дубины крести тебя, устояли б.　

Иван Матвеич засмеялся, засмеялись и все остальные.　

— Вон молодец-то, как не похвалишь за обычай, — снова начал Иван Матвеич, указав на мужика, который все еще продолжал вертеть в руках азям, — целый час вон щелки-то таращит, азям оглядывает. Вот уж у него дыры не заполучится, не-е-ет; разве, благослови господи, полы не досчитается; а штоб дыры — ни-и-ни. Што ж, молодец, покупаешь, што ль? — крикнул он.　

— Вещь-то ровно того бы. Ценой-то только ладно ли будет? — спросил тот.　

— Иди, присядь, поточим язык-то! — пригласил его Иван Матвеич. — Орехи-то грызешь, а? — спросил он, когда мужичок переступил порог лавки и, держа в руках азям, присел на скамеечку рядом с рабочим, получившим в наказание за предпочтение отечественного плиса веницейскому дыру на шальвары.　

— Ну их к богу, — ответил тот, — не охоч!　

— Бери, бери! — произнес Иван Матвеич, всыпав ему в колени горсточку каленых орехов. — Ну, побалуешь кого-нибудь, коли сам не грызешь… Жена-то есть? — с участием спросил он.　

— Э-э, путного-то чего нету, а энтим… добром ране разума в голове… запасся…　

— Гостинцы, чай, понесешь ей, а?　

— Жи-ивет и без них; не та пора ноне.　

— Што ж так? А ты бы и ее польстил!.. Э-ко, братец, а? Сам-то придешь вон в каком азяме, тринадцать рублев ценой, а ей ничего… не похвалю! — покачав головой, заметил Иван Матвеич. — Ведь она скучает, чай, по тебе, с радости-то так, поди, облапит тебя, што хошь бревном будь, и тут сучки взыграют, а ты с пустыми руками выйдешь. Нехорошо! Вон у меня есть ситчик голубой с малиновыми цветочками, — кра-а-аса! Вот бы ей-то в самую бы пору…　

— И себе-то уж покупаю не от избытка, друг: в эком-то решете далеко не уйдешь, — тоскливо ответил ему мужик, показывая на ветхий, серого сукна армяк. — Холодно; а ноне не та пора, штобы деньгами-то баловать, гостинцы-то разносить.　

— Мало вынес разве?　

— Налегке.　

— А-а; ну, энто другой разговор, — согласился Иван Матвеич. — Уж тут, известно, до гостинцев ли: пособи Бог дойти-то! Я, ведь, если и пытаю тебя, сердешный, так боле о бабе-то твоей пекусь, потому и она ведь живой человек, обновки-то всякому хочется. Рублев-то двадцать все же вынес, поди, а?.. — спросил он.　

— Два-а-адцать, хе!.. Я ноне, брат, за всяким расходом, полагаю про себя-то, што рублев сто чистыми до дому донесу. А то двадцать, хе-е-е! Двадцать рублев по нашему хозяйству все одно што тьфу! С меня вот одной подушной более сорока рублев в год сходит; а то два-а-цать… хе!　

— Многосемейный, што ль?　

— Есть кому жевать-то, только припасай!　

— Своедельщинка? — спросил Иван Матвеич, подмигнув рабочему, молча слушавшему их разговор.　

— Хе, надоть бы полагать, што своего завода. Баба у меня, друг, к слову сказать, тихая и на энтот обиход, если взять, степенная. Стоющая баба. Рази одно вот: язык, почитай што, длиннее волоса, а касательно иного прочего, избави Господи!　

— Экую бабу ценить, брат, надо, особливо при энтих качествах! — внушительно заметил Иван Матвеич.　

— Ценю, ценю, сердешный! Как ты не станешь ценить ее? Теперича возьми одно: весь дом на ее руках, все хозяйство. Я руки-то за лето вон как мозолями окутал! — произнес он, показывая ему свои мозолистые пальцы. — Заместо рукавиц теперича пойдут на зиму, да и она, ведь, милый, не цвела.　

— Уж где, поди, цвела, до цветов ли!　

— Не цвела, не-е-ет! Тоже горб-то, поди, так нагнула, што и за зиму не выправишь, да-а-а!　

— Ну, ты-то сразу выправишь: мужик, чего! Еще, в поре, особливо, как ситчику-то прихватишь ей. Ведь бабий-то горб — особливая статья, горем его нагнет, а лаской выправит… Так чего же, мерить, што ль, ситец-то? К экой-то бабе и ты с пустыми руками придешь. А ценю, говоришь; рази это оценка? Да я бы на твоем месте экую-то бабу озолотил; я бы ей не токма ситцу, а прихватил бы и плат на голову, и шаль, да не одну бы: на вот, мол, красуйся! Вон, вишь, сидит человек да скучает, што ему дыру на штанах навертели, и надумывает новые поплотней покупать; вот и ты бы заодно с ним, а уж я бы обоих уважил. Э-эх, вот закусить-то будто нечего, а то б попотчевал вас, — говорил Иван Матвеич, шаря рукой в ящике прилавка. — Петюшка! — крикнул он, приоткрыв заднюю дверь в чуланчик. — Подь-ко, принеси ужо студня с хреном, да хлебца прихвати, соли, да проворней бегай: одна нога штоб здесь, а другая там, слышь, — говорил он мальчику лет десяти, с белокурыми вьющимися волосами на голове. Большие серые глаза ребенка, лукаво оглядывавшие посетителей, заранее предрекали, что этот молодой отпрыск Ивана Матвеича далеко пойдет по стопам родителей и в уменьи очаровывать, и в уменьи обирать.　

— А то пока, до закуски-то, ополоснитесь-ко, — произнес Иван Матвеич, вынимая из-за прилавка штоф и большой граненый стакан. — Ну-ко, обиженный, задуй-ко, благословясь, неугасающую-то свечу! — произнес он, протянув налитый вином стакан рабочему с изьяном на шальварах.　

— Это за обман ты, что ль, угощаешь-то? — спросил тот, принимая стакан.　

— За што почтешь, опосля уж сосчитаемся, а теперича пей, посудину-то зря не задерживай.　

— Ну, будь здоров, дай тебе Господи! — ответил рабочий и, перекрестясь и подув на стакан крест-накрест, смаху опорожнил его. — А-а… ну и водка! — крякнув и поморщившись, произнес он, возвращая стакан.