Паутина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Был жаркий июльский день, когда я в первый раз подъезжал к селу Т…ь. Усталые кони с трудом взбирались на гребни холмов, на которые взбегала порою узенькая проселочная дорога. В воздухе было тихо и душно, и даже комары, стаями кружившиеся, преследуя нас во весь путь, попрятались от зноя. Ямщик дремал, лениво понукивая лошадей и помахивая на них кнутом. Когда же показалось село, внезапно выглянувшее из-за холма, он оживился и, обернувшись ко мне, спросил: «К Кузьме Терентьевичу завезти тебя, што ли?».　

— Вези к кому хочешь! — ответил я.　

— Поедем к нему: домовитый мужик-то, первый в селе. У него всякое начальство останавливается, по-купецки живет! — пояснил он.　

— Богатый, значит? — спросил я.　

— И-и, страсть вымолвить! — протянул он, сидя на облучке, вполоборота ко мне. — Коней одних што-о, упаси господи! Всякий завод есть, касательно чего ни возьми. Одних самоваров, скажу тебе, никак с дюжину будет, во-от какой чинный мужик!　

— Торгует разве чем? — спросил я, заинтересованный его пояснениями о домовитости Кузьмы Терентьевича.　

— Торгующий! У них ведь там чуть не половина села все торгующие! — дополнил он, несколько помолчав. — Торговый народ, ловкий, маху, братец, не дадут, не-е-ет, и крещеного человека, и нехристя на одном сучке окрутят.　

— Чем же они торгуют?　

— Первое дело, братец ты мой, вином; второе тебе дело — харчами. У них, почесть, што ни дом, то и постоялый двор, и кабак. Лавок, брат, этих множество, ситцами теперича торгуют, обувью и всяким товаром, — ну, касательно и баб ихних скажу тебе, стра-а-асть сколько денег зашибают!　

— Бабы-то чем же? — полюбопытствовал я.　

— Чем? Хэ! — с иронией переспросил он и, приподняв картуз, почесал затылок, до того изъеденный комарами, что он представлял из себя сплошной нарыв. — Самородным талантом, — произнес, наконец, он, растворив рот в широкую улыбку.

Дорога выбежала в это время на луг и взвилась вдали на высокий, расположенный террасами холм, снова скрывший от наших глаз село. По правую сторону дороги лежала глубокая лощина, так что вершины росших в ней деревьев не достигали крутого обрыва холма, обнесенного толстыми сплошными перилами. Настеганные ямщиком лошади пустились рысью, но, поднявшись только на первую террасу, остановились в изнеможении.　

— Дай, братец, лошадкам-то передохнуть, сделай милость! — обратился ко мне ямщик, приподнимая шапку и слезая с облучка.　

Я вышел из телеги и, подойдя к обрыву, сел на высунувшийся из земли камень, густо обросший мхом. Ямщик тоже подошел ко мне, и, достав из-за пазухи трубку, набил ее табаком из кисета, сшитого из ситцевых лоскутков, и, вырубив огня, опустился на землю.　

— Какие благодатные места у вас, — сказал я, любуясь на снеговые горы Алтая с бледно-розовыми вершинами, клубившимися на горизонте, как облака. Вдали, за зеленеющею грядою холмов, сплошною стеною тянулись леса, окутанные легкою синеватою дымкой, — «чернь», как называет их народ. Внизу, у подошвы самого холма, на котором сидели мы, лежала долина, покрытая роскошною растительностью, какою отличаются долины предгорий Алтая.　

— Места у нас — умирать, брат, не надо! — отозвался ямщик на мое замечание. — По этим местам только жить бы да жить нашему брату, а все, друг мой сердешный, мается народ-то: и хлеба теперича урожай, не пожалуемся, и пчелка водится, медку-то тебе за лето с избытком припасет она, а маемся, диви вот! — заключил он.　

— Отчего же вы маетесь?　

— Отчего? — повторил он. — И хорошие, брат, места у нас, да глухие, суди сам: теперича в урожайный-то год хлеб-то хошь даром отдавай, так никто не берет у тебя, вот оно дело-то! А подать-то не ждет, по хозяйству тоже без гроша клина не вобьешь, а где их, грошей-то брать прикажешь? И отдаешь все задаром, да еще накланяешься, только возьми Христа ради! Ну, у кого лошадей много да во времени избыток, нагрузит воз да в Т… — город везет, ему и выгода, и богатеет, а нашему-то брату несподручно это, потому и лошадушек намаешь, и время-то тебе терять не доводится. Ведь на езду-то в город, братец ты мой, по путному волоку месяца полтора клади; харчи тоже надоть тебе и коням, оно и выйдет, што коли ты и продашь хорошо, так на себя, на коней протравишь сколько, а домой-то все с пустым карманом вернешься. Да и в городу-то, коли много нашего брата наедет, так тоже наплачешься, цену-то тебе так ушибут, што хоть домой вези или задаром тому же прасолу отдавай. Сподручно ль оно, суди сам! Вот ты и у хлеба сидишь, а горя все не минуешь. Одни вон круглый год на печи лежат, палец о палец не ударят, а другие на них робят да тыщами им несут! Струна, брат, им! — заключил он, сдернув с головы картуз и сердито почесывая изъеденный затылок.　

— Кто же это работает на них да тысячами к ним носит, а? — спросил я.　

— Кто? Таежники, приисковые рабочие, вот кто! — ответил он, искоса взглянув на меня. — Вишь, село-то их стоит первым на пути по выходе рабочих из тайги-то. Лето-то таежники робят, свету не видят, никакой, значит, льготы им хозяева-то не дают, — ну, денег-то зарабатывают ничего себе; иной, коли в аккурате содержит себя, и помногу выносит их с приисков-то! Ну, как придут в Т… — то, а тут и не зевают, встречают их, братец ты мой, со всяким удовольствием, а те, известно, и распояшутся, да все, чего ни заробят за лето, своими руками и покладут в карманы т…ских мужиков. Слыхал? Ну, как не житье а?　

— Этим только и живут т…цы?　

— Самым этим промыслом. И ловкачи же, брат, они — а-а-ах ты боже мой! Ну! как не скажешь, што всякому своя фортуна, а? — тоскливо воскликнул он.　

— Завидно, поди, вам, глядя на такой промысел, а?　

— Как, братец, в ину пору не позавидуешь! — уныло ответил он после непродолжительного раздумья. — Ты робишь, робишь всю жизнь не покладая рук, а все у тебя прорехи одни, нигде цельного места не найдешь, а тут вон под боком у тебя твой же брат, мужик, да ведь как к энтому-то делу приладился. И живет-то всласть, ни горя-то у него, ни заботы, а всего-то у него вдоволь, и знаешь ты, што он такой же мужик, как ты, а робеешь перед ним, издали-то завидишь его, так сама рука к шапке тянется.　

— Чего же робеть-то?..　

— Как ты не оробеешь перед ним? — прервал он меня. — Ведь он купец, ведь у него карман-то от денег трещит да врозь лезет. Какая напасть тебя пристенет, куда ты без него денешься? Захочет он, из петли тебя вынет, а рассерди его — сам на тебя петлю накинет. Ну и ублажаешь его на всякий манер!.. Так к Кузьме Терентьичу тебя завезти-то, што ли? — снова спросил он, выколотив докуренную трубку и завертывая ее в кисет.　

— Вези к нему!..