"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я провёл пальцем по подписи. Чернила давно высохли, бумага потемнела. Алексей получил это письмо, бросил американские дела и отправился домой. Значит, Михаил был для него важен, либо обещанное объяснение оказалось достаточно серьёзным. Возможно, и то и другое.

Я попытался вспомнить лицо дяди. Ничего. Имя не пробудило в памяти ни образ комнаты, ни голос, ни детские воспоминания. В памяти находились только мои родственники из прежней жизни, но среди них не было Михаила Ветрова. Чужое тело не откликнулось даже смутными воспоминаниями. Сердце продолжало работать спокойно. Руки держали письмо без дрожи. Для Алексея этот человек мог быть самым близким родственником. Для меня он пока состоял из подписи и просьбы приехать. Это было несправедливо к Михаилу, но исправить положение одной силой уважения я не мог.

Я снова прочёл фразу о делах. Она допускала почти всё. Имущество. Долг. Наследство. Семейный конфликт. Просьбу исполнить последнее желание. Неудачное предприятие. Умирающий человек мог вызвать племянника ради каждой из этих причин или ради всех одновременно. Формулировка «привести дела в порядок» обладала полезной широтой. Ею можно было обозначить и перекладывание трёх бумаг в нужную папку, и полное разрушение чужой жизни. Судя по длине дороги, Алексей был готов рискнуть вторым.

Я проверил конверт. Внутри ничего не осталось. На обороте не было приписки, адреса нужного дома или имени человека, к которому следовало обратиться в отсутствие Михаила. Даже город оказался известен только потому, что его указывали подорожная и маршрут. Михаил рассчитывал встретить племянника лично. Это было хорошей новостью. В городе меня ждал человек, знавший Алексея, его семью и причину возвращения. Он мог за один разговор объяснить больше, чем паспорт, каталог и все дневники вместе взятые.

Новость в то же время была и плохой. Михаил действительно знал Алексея. Перед ним нельзя было ограничиться именем, возрастом и пятью годами в Америке. Он помнил, каким племянник был до отъезда. Знал его родителей, привычки, характер, прежнюю речь. Возможно, получал письма из Америки. Возможно, знал названия городов, имена знакомых и дело, которое Алексей оставил за океаном. Рабочая легенда, только что показавшаяся надёжной, встретила первого человека, способного проверить её полностью. Я откинулся на спинку и снова ударился затылком о стенку кареты. На этот раз слабее. Чужая жизнь постепенно вырабатывала у меня правильную посадку.

С Михаилом требовалось говорить осторожно. Не изображать полную потерю памяти — это могло привести врача, родственников и людей, пожелавших управлять больным молодым человеком. Не демонстрировать знание того, чего я не знал. Не сочинять Америку раньше, чем выяснится, сколько о ней известно собеседнику. Долгая дорога давала удобное объяснение. Усталость, головная боль, рассеянность. Пять лет отсутствия — ещё одно оправдание. Человек мог отвыкнуть от местных порядков, изменить привычки и не сразу подобрать русское слово. Но дядю он должен был узнать.

Я посмотрел на подпись, словно из росчерка можно было заранее получить внешность владельца. Почерк сообщал только то, что Михаил писал спокойно и не тратил бумагу на лишние объяснения. Возможно, он был сухим деловым человеком. Возможно, просто экономил силы. Возможно, считал, что племяннику и без того всё понятно. Последняя версия представлялась самой опасной.

Я убрал письмо во внутренний карман, но тут же достал его обратно. Если меня встретит Михаил, показывать ему собственное письмо не потребуется. Если встретит другой человек, письмо могло подтвердить причину приезда. Носить его следовало так, чтобы достать без долгих поисков и не высыпать на землю американские бумаги вместе с кошельком. Я переложил письмо отдельно, под паспорт.

Карета продолжала идти под уклон. Через мутное стекло уже виднелись крыши. Между деревьями появились ограды и хозяйственные строения. На дороге стало больше людей. Навстречу прошла телега; возница снял картуз, уступая дорогу. Ямщик ответил коротким криком и направил лошадей ближе к краю. Город приближался.

Я должен был испытывать облегчение. Впереди находился Михаил — единственный человек, способный сообщить, что случилось с Алексеем до моего появления и что от него требовалось теперь. Вместо облегчения появилось новое беспокойство. До письма я боялся встречи с людьми, знавшими моё лицо. Теперь меня ждал человек, знавший мою (неизвестную мне) жизнь.

Я снова достал письмо. Не ради сведений — новых там не было. Мне захотелось понять отношение Михаила к племяннику. Он писал «милый Алексей», но не жаловался и не просил жалости. Не объяснял, почему разговор важен. Просто сообщал, что времени мало, и ожидал, что племянник приедет.

Алексей приехал. Это говорило об их отношениях больше письма. Он мог продать имущество, оставить работу, занять деньги, отменить планы — я пока не знал. Но он пересёк океан. Несколько недель жил в дороге, менял корабли, экипажи и станции, чтобы увидеть больного дядю.

И умер совсем рядом с городом. Эта мысль появилась впервые не как объяснение моего положения, а как факт о другом человеке. Алексей почти добрался. Он выдержал Америку, океан, Европу, Петербург и русскую дорогу. До встречи оставалось, возможно, несколько часов.

Потом его место занял я. Я сложил письмо. Чувства вины не возникло. Я не отнимал тело и не выбирал время. Но чужая поездка перестала быть просто готовой декорацией. У неё существовала цель, ради которой другой человек потратил последние силы. Теперь завершать её предстояло мне.

— Скоро город? — спросил я.

Ямщик обернулся.

— Скоро, барин.

Впереди показались первые городские дома. Дорога стала шире, пыль лежала на придорожных кустах и заборах. Где-то за крышами звонил колокол. Звук то исчезал за грохотом колёс, то снова поднимался над дорогой.

Глава 3

Крыши за окном становились выше, дома подходили к дороге ближе, между заборами появлялись ворота, лавки и прохожие. Карета всё чаще замедлялась, пропуская телеги и экипажи. Колёса уже не гремели непрерывно, а переходили с пыльной колеи на отдельные участки мостовой, где тряска становилась мельче и злее. Дорога перестала пытаться выбросить меня с сиденья целиком и занялась отдельными частями тела.

До первой встречи оставалось немного времени. Я вынул платок и провёл им по лицу. На ткани осталась серая полоса. Воротник рубахи тоже успел собрать пыль, сюртук смялся на локтях, сапоги выглядели так, словно последнее решение об их чистоте принималось в Петербурге. Алексей добирался из Америки несколько недель. Я находился в его теле меньше часа и уже выглядел уставшим от путешествия.

Это было полезно. Усталый путник имел право отвечать не сразу, переспрашивать и просить повторить имя. Человек после долгой дороги мог перепутать улицу, забыть местный порядок и не сразу узнать знакомого, особенно если видел того пять лет назад. Человек из Америки получал дополнительные возможности: говорить чуть иначе, задавать неудобные вопросы и считать нормальным то, что окружающим казалось странным.

Рабочая легенда складывалась сама. Требовалось лишь не испортить её подробностями. Я достал перчатки, но тут же вернул их в карман. Надевать их в душной карете не хотелось, а спрашивать ямщика, полагалось ли дворянину прибывать на почтовый двор в перчатках, было бы вкладом в репутацию человека, потерявшего память возле городской заставы.

Одежда останется как есть. Пыль подтверждала дорогу. Смятый сюртук — её продолжительность. Бледность, которую я заметил в стекле, — это усталость или недомогание. Если понадобится, можно добавить головную боль. Она уже существовала после удара о стенку и не требовала актёрского мастерства.

С объяснениями следовало соблюдать меру. Человек, слишком подробно доказывавший, что устал, обычно успел хорошо отдохнуть и подготовиться. Я выбрал три причины: долгая дорога, пять лет отсутствия и американские привычки. Каждая объясняла часть странностей. Вместе они объясняли почти всё и потому становились опасными. Стоило начать пользоваться ими слишком охотно, и окружающие могли решить, что Америка не изменила Алексея Ветрова, а полностью заменила другим человеком. Что, разумеется, соответствовало действительности.

Я произнёс про себя: «Простите, после дороги голова ещё не совсем ясна». Фраза годилась для забытого имени и не требовала врача, если произнести её спокойно. «В Америке к этому относятся иначе». Эта подходила почти ко всему, но немедленно приглашала собеседника спросить, как именно относятся в Америке. Применять следовало лишь тогда, когда я уже знал местный порядок и мог хотя бы назвать противоположный. «За пять лет я успел отвыкнуть». Самая безопасная формулировка. Она ничего не сообщала и позволяла слушателю самостоятельно решить, от чего именно я отвык: от города, людей, дорог, приличий или здравого смысла. Главным правилом оставалось прежнее: не рассказывать об Америке первым.

Если спросят, где жил, ответить можно будет после того, как я найду название в документах или дневниках. Если поинтересуются делами, сослаться на необходимость сперва увидеть Михаила. Если начнут вспоминать общих знакомых, лучше дать человеку договорить. Большинство людей охотно сообщают нужные сведения, если не мешать им собственной осведомлённостью. В прежней жизни это называлось активным слушанием. В нынешней могло спасти от разоблачения.

Я попробовал представить первую встречу. Михаил сидит в комнате или лежит в постели. Я вхожу. Он называет меня Алексеем, протягивает руку и ждёт узнавания. Мне следует подойти без заминки, но не изображать чувства, которых я не понимаю. Сказать, что рад успеть. Спросить о здоровье. Дать ему самому определить степень близости. Если он обнимет — обнять в ответ. Если протянет руку — пожать. Если ограничится взглядом — не бросаться на больного человека только потому, что мы обозначены родственниками в одном письме.

План казался разумным. Его слабость состояла в том, что Михаил мог выглядеть совершенно иначе, находиться не там и начать разговор с вопроса, на который настоящий племянник обязан был знать ответ. Например: «Как поживает Джон?» Или: «Что ты решил насчёт денег?» Или просто: «Почему ты не отвечал?» Имя Джон я выбрал случайно, но оно сразу стало раздражать. Где-то в чужих пяти годах наверняка существовал человек, о котором мне ничего не было известно, и которого могли упомянуть в первой же фразе. Не следовало готовить ответы на все возможные вопросы. Их число быстро превысило бы население Америки. Лучше было подготовить способ получать сведения, не раскрывая отсутствия памяти.

— Я хочу услышать это от вас, — тихо сказал я.