— Стойте! — крикнул я.
Снаружи ничего не изменилось.
— Остановите!
Грохот колёс заглушил половину слова. Я ударил кулаком по стенке.
Впереди раздался мужской крик. Лошади начали сбавлять ход. Карета ещё несколько раз качнулась, колёса прошли по мелким камням и остановились у края дороги.
Тишина оказалась хуже движения. Я слышал тяжёлое дыхание лошадей, скрип сбруи, стрекот насекомых и собственный пульс. Пыль, поднятая колёсами, медленно проходила за окном. Солнечный свет лежал на дороге, траве и деревянной раме кареты. Всё выглядело слишком подробно для обморока и слишком неудобно для загробной жизни.
С переднего сиденья обернулся мужчина в простой одежде. В руках он держал вожжи.
— Худо вам, барин?
Слово дошло не сразу. Барин. Он обращался ко мне. Я посмотрел на одежду внимательнее. Тёмный сюртук, жилет, рубаха с высоким воротником, брюки, сапоги. Всё сидело по фигуре так, будто принадлежало человеку, чьё тело я теперь занимал, а не тому мне, кто всего несколько секунд назад умер на сцене в графитовом костюме.
— Где мы? — спросил я.
Мужчина нахмурился.
Вопрос был ошибкой. Я понял это раньше, чем мужчина успел ответить, но забрать слова обратно уже не мог. В прежней жизни для такого существовала монтажная версия. Здесь запись велась сразу в чужой памяти.
— На дороге, — сказал мужчина.
Он произнёс это осторожно, будто бы не желая спорить с барином и одновременно не находя более точного ответа на вопрос, достойный человека, сидящего внутри кареты.
— Я вижу, что на дороге. А где ж ещё?
Мужчина посмотрел на меня, потом на открытое пространство позади кареты.
— Голова закружилась, — сказал я. — Долго ехали без остановки.
Объяснение получилось слабым, но доступным. Дорога действительно трясла достаточно, чтобы вызвать недовольство любого внутреннего органа. Мужчина немного успокоился.
— Остановиться надобно?
— Уже остановились.
Он не понял, считать ли это ответом. Я тоже.
— Постойте немного, — добавил я.
Мужчина кивнул, повернулся к лошадям и оставил меня разбираться с головой самостоятельно. Такое отношение было почти современным: услуга остановки оказана, дальнейшее в заказ не входило.
Я снова посмотрел на руки. Они не изменились. Мысль о смерти пришла спокойно. Я вспомнил сцену, боль в груди, упавшее тело, лицо координатора и красный огонёк камеры. Последняя картинка не растворялась и не походила на сон. Я умер. Это было единственное объяснение, которое не требовало отрицать всё, что произошло до кареты.
Правда, смерть выбрала странную форму. Она не предложила ни итогового разговора, ни встречи с кем-либо компетентным, ни хотя бы комнаты ожидания. Вместо этого выдала тесную карету, незнакомого мужчину, пыльную дорогу и больное колено. Сервис был организован так, словно ответственность за переход между мирами поручили федеральному почтовому управлению.
Если это была реанимация, медицина совершила впечатляющий скачок в области исторических декораций. Если розыгрыш — кто-то потратил на него состояние, нашёл молодого человека моего роста, пересадил мне его руки и забыл поставить камеры в заметных местах. Я поднял ладонь и ударил себя по щеке. Больно. Ударил ещё раз.
— Эй, барин, — сказал мужчина впереди.
Я остановился. Получать репутацию сумасшедшего до того, как узнаю собственное имя, было преждевременно.
— Проверяю, прошла ли дурнота.
Мужчина принял объяснение. Он явно относился к чужой причуде спокойно: она не мешала лошадям идти дальше.