Она осмотрела сюртук, провела пальцами по плечу и сняла нитку.
— Рукав испачкан.
— Сильно?
— Видно.
Я протянул ей руку. Прасковья Ивановна несколько раз прошлась щёткой по сукну, затем велела повернуться.
— Галстук переделайте.
— Что с ним?
— Криво.
— Вчера был прямее?
— Вчера был хуже.
Это можно было считать успехом.
Я развязал галстук и начал снова. Прасковья Ивановна следила не за модой, а за тем, чтобы узел находился посередине и не распался по дороге.
— К Парамону Ильичу на чай? — спросила она.
— Да.
— Долго будете?
— Не знаю.
— Ужин оставлю.
Она больше ничего не спросила. Ни о дочери Хлудова, ни о цели визита, ни о том, почему молодой хозяин второй раз за два дня выбирает приличную одежду. Прасковья Ивановна обладала редкой способностью не превращать известный ей факт в право на разговор. Я надел сюртук. Она поправила сзади воротник, проверила одну пуговицу и отошла.
— Годится.
— Для человека из американской прерии?
— Для чая.
Оставшись один, я перенёс свёрток с мокасинами в гостиную и положил на стул. Полотно выглядело слишком хозяйственно. Я нашёл чистую бумагу, но заворачивать в неё весь подарок не стал: мягкая кожа могла помяться, а бисер цеплялся за края. В итоге оставил внутренний слой полотна и обернул его бумагой снаружи. Перевязал тонкой бечёвкой, которую Егор использовал для папок.
Подарок выглядел достаточно прилично, чтобы его приняли, и достаточно просто, чтобы не принять за драгоценность. Именно это мне требовалось. Я не хотел покупать расположение Анфисы Парамоновны и не мог позволить себе дорогой подарок, даже если бы захотел. Редкость мокасин работала лучше цены.
Я взял свёрток и уже направился в переднюю, когда заметил на письменном столе сложенный вчера лист. Перечёркнутые вопросы проступали сквозь бумагу. Внизу, под несколькими линиями, ещё можно было разобрать имя Иллариона Петровича. Если взять лист с собой, он окажется в кармане во время разговора. Я мог не доставать его, но само присутствие списка незаметно превращало Анфису в собеседницу, от которой требовались ответы по заранее составленной форме.
Я сложил лист и открыл ящик стола. В этот ящик можно было положить обычную бумагу. Грабителю она не сообщила бы ничего, кроме того, что хозяин типографии плохо готовится к семейным чаепитиям. Лист лёг под книгу расходов. Имя Иллариона Петровича осталось вместе с ним.
В передней часы показывали около половины пятого. Из мастерской доносился голос Климова и короткий ответ Рогова. Егор что-то уронил, потом торопливо сообщил, что ничего не разбил. Я заглянул к ним в последний раз.
— Ушёл.
Климов поднял голову.
— Помним.
— Если город решит заговорить о типографии сегодня, запишите имена.