— В Америке деньги тоже любят участвовать в браках. Они вообще общительны и редко пропускают семейные дела.
Хлудов едва заметно повёл бровью. Это могло быть началом улыбки, но он не позволил ей развиться.
— Только там, должно быть, отцы дочерей не спрашивают, что будет с ними после свадьбы.
— Спрашивают. Иногда даже у самих дочерей.
— Я знаю свою дочь.
— Не сомневаюсь.
— И знаю, что ей требуется.
— А чего она хочет?
Хлудов перестал гладить тесьму.
— У неё есть дом, состояние и отец.
— Это ответ на другой вопрос.
Он посмотрел на меня так же, как недавно я смотрел на него после слов об источнике известия. Мы оба умели не отвечать, когда предмет разговора становился неудобным. Разница состояла в том, что Парамон Ильич считал молчание достаточным доказательством своей правоты, а я привык воспринимать его как место, где скрывается настоящий интерес.
— Что вы хотите получить от этого брака? — спросил я.
— Я уже сказал.
— Вы сказали, что простите долг.
— Погашу его приданым.
— Это способ. Я спрашиваю о цели.
Хлудов подался вперёд.
— Не учите меня говорить, Алексей Николаевич.
— Не стану. Но вы пришли за деньгами и сами заговорили о дочери. Если вам нужны только тысяча восемьсот рублей, Анфиса Парамоновна в этом кабинете лишняя.
Он молчал так долго, что я услышал, как в одной из свечей потрескивает фитиль. За дверью по коридору прошёл лёгкий сквозняк; пламя наклонилось, тени от бумаг вытянулись к краю стола. Хлудов снял ладонь с папки и положил обе руки на колени.
— Моя дочь не лишняя, — сказал он.
— Тогда дело не только в долге.
— Не только.
Эти два слова изменили разговор больше, чем всё заёмное письмо. Парамон Ильич перестал защищать условие и впервые признал причину, по которой оно появилось. Деньги давали ему власть над домом Михаила, но женитьба интересовала его не как особенно изящный способ взыскания.
— Анфиса Парамоновна обеспечена? — спросил я.
— Обеспечена.
— Приданое будет значительным и без этого долга?
— Будет.
— Значит, вам нужен не человек, которого можно купить приданым.