После службы вышел вместе с остальными, миновал церковную ограду и свернул на свою улицу. Утро стало светлее, но тепла почти не прибавилось. На теневой стороне мостовой ещё держалась сырость. Дрожки заставили меня прижаться к стене; колесо прошло по краю лужи, несколько капель попали на сапог.
Во дворе было пусто. Я открыл дом, снял сюртук и прошёл в гостиную. Кот лежал на подоконнике, подобрав под себя лапы. При моём появлении поднял голову.
— Доброе утро.
Хвост один раз стукнул по доске.
— Сегодня выходной.
Кот зевнул. Ему такая организация труда подходила больше моей.
В кабинете на столе лежала вчерашняя денежная книга. Я посмотрел на неё, сдвинул к краю и достал чистый лист. Вчера я согласился быть секундантом Сабурова. Сегодня выяснилось, что согласие было самой понятной частью новой должности. Я написал: «Чего требует Сомов?» Ниже: «Что именно он считает оскорблением?» Потом: «Можно ли закончить объяснением?»
Три вопроса получились знакомыми. За семнадцать лет мне не однажды приходилось садиться между людьми, каждый из которых приходил с твёрдым убеждением, что проблема находится исключительно напротив него. Названия должностей менялись, суммы менялись, иногда менялись страны. Способ начинать разговор оставался прежним: сначала выяснить, чего хотят на самом деле.
Я постучал карандашом по столу и добавил: «Собирается ли Сомов стрелять?» На этой строке пришлось задержаться. Сабуров вчера сообщил о собственных намерениях достаточно определённо. В Пашку он стрелять не собирался. Пашка в нашем разговоре участия не принимал и никаких встречных гарантий не предоставлял. Я провёл черту. Под ней написал: «Если не договоримся…» Карандаш завис над бумагой.
На первой дуэли всё это делал Илларион Петрович. Он говорил с Сомовым, предлагал объяснение, проверял условия, осматривал пистолеты, отмерял расстояние. Моё участие начиналось значительно позже, когда мне уже показали место на траве и вложили оружие в руку. Теперь стоять в стороне предстояло Сабурову.
Я написал: «Оружие?», «Расстояние?» После небольшой паузы: «Доктор?» Это слово я подчеркнул. Если до выстрелов всё-таки дойдёт, врача я собирался видеть там раньше, чем раненого. Осталось выяснить, кто именно должен этим заняться и на каком этапе. Я прочёл список сверху вниз. Не хватало чего-то совершенно элементарного. Через несколько секунд понял чего. В самом верху появились ещё три строки: «Кто секундант Сомова?», «Где встречаемся?», «Во сколько?»
Я отложил карандаш. Вчера Сабуров успел рассказать мне про второй куплет, пятилетнюю дружбу с Пашкой, собственную невиновность. Коту отдельно объяснил, кто будет виноват, если он не вернётся. Имя человека, с которым мне предстояло вести переговоры в понедельник, в этот объём сведений не поместилось.
Теперь лист выглядел значительно понятнее. Я знал, что выяснять. Я не знал, только как именно положено это выяснять. Кот появился в дверях кабинета. Прошёл к столу, обнюхал ножку и сел.
— Совет нужен.
Он посмотрел на меня.
— Не твой.
Кот отвернулся. Выбор специалиста занял меньше времени. Через четверть часа я снова надел сюртук. Со двора донёсся скрип калитки. Прасковья Ивановна вошла через хозяйственную дверь с корзиной.
— Алексей Николаевич?
— Здесь.
Она появилась в коридоре и увидела меня уже в перчатках.
— Обед к часу.
— Вернусь.
— В праздник?
— К князю.
Прасковья Ивановна поправила ручку корзины.
— Тогда разогрею.
Я взял шляпу.
— Благодарю.
Кот уже успел перейти на сторону кухни.
Я вышел.