Сомов дождался окончания общего припева, поправил струну и продолжил с прежним выражением лица. В будущем за подобную стойкость звукооператору доплачивали.
После солдатской песни корнет попросил «Среди долины ровныя». Здесь желающих помогать стало меньше. Сомов пел спокойнее, гитара звучала негромко, и даже корнет сумел просидеть целый куплет, удерживая бокал обеими руками. Потом вернулись пироги, вино и разговоры, а инструмент остался возле Сомова, прислонённый к его стулу.
Сабуров вспомнил про мою типографию после того, как капитан заговорил о дороговизне книг. Николай Аркадьевич сразу повернулся ко мне и начал выяснять, много ли вообще можно заработать печатным делом.
Я объяснил ему разницу между работой типографии на заказ и издательством. В первом случае хозяин получал деньги за определённое число листов: набор, бумагу, печать. Сделал работу, получил плату, освободил станок для следующей. Издатель играл в другую игру. Он выбирал сочинение, договаривался с автором, вкладывал собственные деньги в бумагу и печать, затем продавал один тираж многим читателям. Один набор текста мог принести выручку сотни и тысячи раз, если книга находила покупателей.
Сабуров слушал очень внимательно. Я добавил главное ограничение. Бумага, которая лежит на складе, умеет превращать издателя в бедняка ничуть не хуже карт. Поэтому сначала следовало понять, кому нужна книга, сколько таких читателей найдётся, где они смогут её купить и согласятся ли подписаться заранее. Книжные лавки давали путь в другие города; подписка показывала спрос до выхода всего тиража. Удачное издание кормило издателя дольше разового заказа. Неудачное тоже кормило, только уже бумажного торговца, которому приходилось сбывать остатки.
Мне потребовалось ещё несколько минут, чтобы перечислить цензуру, стоимость бумаги, жалованье наборщиков, расходы на автора и необходимость найти хорошую рукопись. Сабурову хватило первой половины. Через минуту он уже пересказывал соседям мои осторожные рассуждения без единого «если». В его изложении я собирался печатать книги большими тиражами, продавать их по всей России и получать с каждого сочинения деньги во многих городах одновременно. Из моего плана исчезли цензура, склад, плохие продажи и автор, способный написать книгу, которую захотят купить. Осталась прибыль.
Я впервые наблюдал собственную презентацию после обработки человеком, полностью свободным от службы финансового директора. Штаб-ротмистр заинтересовался размером тиража. Капитан спросил, сколько нужно денег для начала. Молодой корнет хотел знать, можно ли напечатать книгу про лошадей и заработать больше, чем стоит хорошая лошадь. Разговор быстро ушёл от типографии к сравнительной доходности издательства, коннозаводства и карточной игры. Последнюю отрасль собравшиеся знали лучше остальных.
Сабуров в этом споре держался моей стороны. Он ссылался на Америку (хотя американскую модель издательского дела я ему вообще не описывал) и уверял остальных, что Ветров уже всё рассчитал. Я к этому времени успел рассчитать только количество выпитых бокалов и потерял точность после четвёртого.
Потом Николай Аркадьевич объявил, что скоро и сам станет богаче. Разговор вокруг него собрался сразу. Поручик рассказал о пожилой родственнице. Она тяжело болела и решила оставить ему небольшое наследство. За деньгами и бумагами позднее придётся ехать в Петербург. При упоминании родственницы Сабуров заговорил тише и смотрел в стол. Следующая часть рассказа касалась денег, и товарищи встретили её значительно бодрее.
Штаб-ротмистр предсказал новую лошадь. Один поручик отвёл лошади две недели и отдал первенство картам. Корнет считал, что Николай Аркадьевич способен совместить обе статьи расходов в один вечер. Капитан, который до сих пор участвовал в разговоре редко, назначил наследству срок жизни в месяц. Сабуров сперва посмеялся вместе со всеми. Потом поставил бокал возле тарелки.
— Смейтесь, господа. Эти деньги я действительно потрачу. Сразу. Только на другое.
За столом ещё улыбались. Николай Аркадьевич провёл ладонью по усам и заговорил дальше.
— Господа, у нас здесь ещё живут старики, воевавшие в двенадцатом году. Есть офицеры, есть нижние чины. Одних весь город знает. Других знают в доме, на своей улице, среди старых товарищей. Пока они живы, можно спросить. Можно вспомнить полк, сражение, поход. Потом старик умрёт. Сын ещё помнит. Внук уже скажет только: дед воевал с французами. Потом и этого не останется.
Улыбка исчезла с лица корнета. Сомов положил ладонь на гриф гитары.
— Мы каждый год говорим про двенадцатый год, — продолжал Сабуров. — Говорим про Москву, Бородино, Париж, государя, генералов. Всё это должно помнить. Только войну ведь выиграли многие тысячи. У каждого было имя. Наши земляки тоже там были. Я хочу собрать их всех. Всех, кого сумеем установить. Заказать большую доску, выбить имена и повесить её на главной площади.
Он оглядел стол.
— Пусть там стоит генерал, если был генерал. Пусть рядом будет штабс-капитан, поручик, корнет, рядовой. Мне всё равно, в каком порядке их напишут, лишь бы никого не потеряли из-за чина или бедности семьи. Мальчишки будут проходить через площадь и читать. Родные смогут привести детей и показать фамилию. Через двадцать лет останется доска, и город будет знать, кого он отправил на ту войну.
Сабуров положил обе руки на стол.
— Наследство небольшое. На имение его всё равно не хватит. На богатство тоже. Значит, пусть хватит на память. Я хочу потратить его на это.
Некоторое время слышались шаги слуги в соседней комнате и потрескивание свечей. Первым заговорил штаб-ротмистр. Он хотел знать, сколько фамилий придётся собрать. Потом капитан спросил, где Сабуров собирается проверять списки. Один из поручиков поинтересовался стоимостью большой доски. Вопрос о разрешении на главную площадь возник следом.
Список Сабуров изобразил ладонью над столом, проведя ею от графина до хлебной корзины. Размер будущей доски показал обеими руками. Для цены жеста уже не нашлось.
В будущем на этом месте появлялась бы презентация из сорока слайдов, смета и человек из юридического отдела с испорченным настроением. Сабуров располагал двумя руками, будущим наследством и главной площадью. По скорости запуска он превосходил большинство моих прежних команд.
Я спросил про источники имён. Тут разговор стал общим: вспомнили стариков, живших в городе, семьи умерших ветеранов, полковые сведения, бумаги в учреждениях. Через несколько минут штаб-ротмистр уже спорил с капитаном о том, кого считать земляком: родившегося здесь, жившего здесь после войны или служившего из этой губернии. Сабуров требовал брать всех и расширял круг каждым новым примером. Проект рос быстрее будущей доски. Я запомнил одну его фразу: у каждого было имя.
Дальше вечер снова вернулся к своему прежнему порядку. Сомову передали гитару. Корнет потребовал солдатскую песню ещё раз. Сабуров объявил, что американец обязан рассказать про Америку, поскольку компания уже достаточно выпила, чтобы слушать внимательно.
Здесь я оказался на знакомой территории. Проверяемые сведения о пяти годах Алексея у меня по-прежнему помещались в нескольких бумагах и чужих разговорах. Зато в голове сохранились Купер, школьная география, фильмы, книги и семнадцать лет сценической практики.
Я выбрал север. В моём пересказе Америка быстро обзавелась лесами, холодом, долгими дорогами, индейцами, охотниками и расстояниями, на которых ближайший сосед становится философским понятием. Точные города и даты я обходил. Зато хорошо работали снег, костры, следы, реки и необходимость принимать решение до того, как появится возможность собрать совещание.
Офицеры слушали. Сабуров слушал особенно жадно и время от времени пересказывал соседу последнюю подробность, успевая слегка её улучшить. Если я упоминал двухдневную дорогу, через несколько минут она занимала три дня. Встреченный в рассказе индеец к следующему кругу вина обзаводился ружьём. Одинокая зимовка постепенно приблизилась к экспедиции.
Мне оставалось лишь следить за ростом собственного американского прошлого. На корпоративах будущего эту функцию выполняли фотографии: к утру любое событие получало доказательства. Здесь доказательством служил Сабуров. Метод был менее точным и значительно быстрее.
После севера дошли до Аляски. Название вызвало вопросы, затем разговор перешёл к золоту. Золото окончательно победило издательское дело. Штаб-ротмистр потребовал объяснить, правда ли его там находят в реках. Корнет сразу заинтересовался, можно ли отличить золотой песок от обычного. Капитан заметил, что молодой офицер способен потерять жалованье и без поездки через океан, поэтому экономия на дороге уже делает Россию выгоднее Америки.
Сомов играл негромко, пока остальные спорили о золоте. Потом поручик вернулся к лошадям. Через несколько минут золото, кони и американские индейцы существовали в одном разговоре и уже никому не мешали. Обычно эта стадия корпоратива наступала ближе к полуночи. Общая тема исчезала, стол делился на три самостоятельных совещания, а каждый участник был уверен, что именно его разговор добрался до главного.