Здесь произошло то же. Штаб-ротмистр обсуждал с капитаном памятную доску. Два поручика выясняли достоинства разных пород лошадей. Корнет убеждал Сомова взять выше в следующей песне. Сабуров одновременно участвовал во всех трёх разговорах и ещё следил, чтобы мой бокал оставался наполненным. К концу вечера я начал подозревать, что дуэль была самой безопасной частью знакомства с гусарами.
Потом события стали располагаться в памяти крупными кусками. Сомов снова пел. Сабуров рассказывал мою американскую историю человеку, который сидел за тем же столом и слышал исходный текст час назад. Штаб-ротмистр требовал шинель. Корнет искал фуражку и обнаружил её на соседнем стуле. Передо мной появилось последнее блюдо, назначение которого я уже не установил.
На улице воздух оказался холодным. Меня усадили в экипаж. Сабуров сообщил кучеру мой адрес и велел ехать живее. По мостовой застучали колёса, фонари начали сменять друг друга за окном, а повороты губернского города приобрели значительно больше характера, чем им полагалось по дневному знакомству.
До дома меня доставили с ветерком. Я запомнил парадную дверь, тёмную переднюю и лестницу. Потом спальню. Я сел на край кровати, ухватил левый сапог обеими руками и стянул его. Поставил на пол, лёг боком, взялся за голенище правого сапога… и уснул.
Глава 13
Проснулся я от металлического звона. Несколько секунд лежал с закрытыми глазами, пытаясь определить источник этого звука. Звон повторился, за ним раздался короткий стук. Из мастерской. Работники уже пришли.
Я открыл глаза. Правый сапог оставался на ноге. Левый стоял возле кровати, аккуратно и совершенно отдельно от остального костюма. Сюртук за ночь смялся на боку, галстук съехал к плечу. Голова при попытке подняться отозвалась тяжёлым ударом где-то за лбом. Левый сапог выглядел единственным участником вчерашнего вечера, который вовремя остановился.
Я сел. Комната слегка изменила положение, потом вернулась на место. За стеной снова звякнули литеры. В двадцать первом веке похмелье хотя бы позволяло обвинить бармена, качество алкоголя или последний коктейль. Здесь рейнское было хорошим, шампанское настоящим, а компания приятной. Ответственность приходилось нести лично, что заметно ухудшало лечебный эффект жалоб.
Я стянул второй сапог, умылся холодной водой и некоторое время держал мокрые ладони на лице. Вода помогла ровно до того момента, когда пришлось наклониться за чистой рубахой. К появлению в мастерской я снова имел два сапога, застёгнутый сюртук и выражение лица, пригодное для ведения дел.
Пахло краской, железом и сухой бумагой. После ресторана запах производственного помещения казался почти нравственным наставлением. Я прошёл в контору. На столе разложил хозяйственную книгу, несколько чистых листов, чернильницу и рукопись Анфисы Парамоновны. Книгу открыл слева, рукопись положил перед собой, перо — справа. Получилось убедительно.
Из мастерской хозяин типографии был виден сидящим за столом, среди бумаг, с пером под рукой. С расстояния в десяток метров никто не мог определить, что уже третью минуту он читает одно предложение о владельческой записи в старой книге и всякий раз теряет его смысл возле последней строки.
Я перевернул страницу. Анфиса писала разборчиво. Чернила не расплывались, поправки были понятны, поля оставались достаточно широкими. Ни одного из этих достоинств моя голова сегодня не ценила. Через полчаса я обнаружил, что палец лежит на одном и том же абзаце. К полудню я прочёл несколько листов. По количеству перевёрнутых страниц результат выглядел прилично. По количеству понятых мыслей он уступал даже вчерашнему пению корнета.
Прасковья Ивановна позвала к столу. После горячей еды, чая и примерно получаса, проведённого без книг, цифр и громких офицеров, я постепенно вернулся к реальности. Боль в голове отступила, свет перестал раздражать глаза. Я поднялся из-за стола и прислушался к собственному организму.
Двадцатипятилетнее тело справлялось с последствиями ночных развлечений заметно быстрее прежнего сорокалетнего. Раньше бы после такого вечера я к обеду только начинал заключать перемирие с желудком и переносил серьёзные решения на вторую половину следующего дня. Здесь же организм уже требовал продолжать работу. Молодость, как оказалось, была не только состоянием души, а еще и обладала очень полезной скоростью восстановления.
Я вернулся в контору и снова открыл рукопись. Теперь дело пошло лучше. Анфиса не пересказывала подряд всё, что находила в отцовском собрании. Она сравнивала, сомневалась, возвращалась к прежним записям, отмечала расхождения. В одном месте несколько строк были зачёркнуты целиком, рядом мелким почерком помещалась новая версия. На другой странице вопросительный знак стоял возле собственного вывода. Это я понимал.
Содержание старых изданий оставалось для меня чужой территорией, зато способ работы был знаком. Анфиса искала подтверждения, различала факт и предположение, исправляла сама себя. Для человека, которому рукопись предстояло вернуть с каким-нибудь осмысленным замечанием, это уже давало надежду.
Проблема начиналась там, где требовалось определить, права ли она. Я мог увидеть, что доказательство построено аккуратно. Проверить само доказательство мне было нечем. Названия старых книг, годы изданий, особенности печати и владельческие пометки существовали для меня только в её тексте. Анфиса могла сделать блестящий вывод или блестяще ошибиться — в обоих случаях я с одинаковым уважением дошёл бы до точки.
После обеда я продвинулся значительно дальше. На полях появились мои карандашные отметки: вопрос, непонятный термин, место, которое стоило перечитать. Возле нескольких страниц я поставил короткие черточки. К концу рабочего дня рукопись уже перестала казаться сплошной стеной учёности. В стене появились двери. Правда, большая часть дверей вела в помещения, где я по-прежнему ничего не узнавал.
В мастерской Климов начал складывать использованные инструменты. Рогов протирал металлическую часть пресса. Егор собирал с верстака обрезки бумаги. Со стороны парадной двери раздался быстрый стук. Через несколько секунд дверь распахнулась, и в мастерскую вошёл Сабуров.
Ножны с саблей ударились о косяк. Николай Аркадьевич придержал их ладонью и сразу направился ко мне. На нём был мундир, сапоги покрывала дорожная пыль, в руке он держал перчатки. Кот, сидевший возле тёплой стены, поднялся и пошёл ему навстречу. Сабуров на ходу подхватил его. Кот устроился на предплечье поручика с быстротой, которую в отношении меня по-прежнему считал излишней.
— Алексей Николаевич, спасайте, — выдохнул Сабуров. — Сто приглашений. К понедельнику. Я уже обещал.
Я положил карандаш на рукопись.
— Добрый вечер, Николай Аркадьевич.
— Добрый. Теперь выслушайте. Ужин офицерский, большой. Позовут около восьмидесяти человек, может больше. Поэтому хотят сотню: часть испортят, пока подпишут, кого-нибудь вспомнят в последний день, кто-нибудь вернётся в город. Имя вписывают рукой. День, час, место и кто приглашает — печатать.
Он положил перчатки на стол, достал из внутреннего кармана сложенный лист и развернул передо мной.
— В прошлый раз звали через знакомых и служителей. Одному передали семь часов, другому восемь, третий явился к девяти и уверял, что именно так ему сказали. Сами понимаете. До первого тоста это ещё недоразумение. После второго уже вопрос чести. Теперь решили раздать карточки.
Кот у него на предплечье замурлыкал.
Сабуров ткнул пальцем в середину текста.
— Здесь имя приглашённого. Оставьте места щедро. У военных фамилии иногда длиннее послужных списков.
Палец спустился ниже.