— Приехать к обеду.
— Когда?
Он снова посмотрел на лист и нашёл число не сразу.
— Вот здесь.
— Значит, число стоит не там.
Климов взял пробу у него из рук.
— Оно стоит после обращения.
— Получатель уже знает, что его уважают. Теперь ему нужно узнать день.
— Заказчик может пожелать больше почтения.
— Оставим ему место перед подписью. При желании он допишет ещё столько, сколько позволит время до обеда.
Егор улыбнулся. Климов поджал губы и вернул лист на верстатку. Через четверть часа появилась вторая проба. Имя приглашённого поднялось вверх, число и час заняли отдельные места, обращение сократилось. Егор приложил к свободной строке наборную линейку.
— Длинная фамилия войдёт? — спросил я.
Климов назвал число литер, которые помещались на строке. Егор выслушал, затем показал на собственное имя, написанное мною на краю первой пробы.
— А с отчеством?
Яков Осипович передвинул линейку и пересчитал.
— Впритык.
— Приглашать станут господ, — сказал я. — У господ встречаются родители. Оставим место для отчества.
Климов расширил строку. Для этого пришлось сузить поля. Рогов снял следующую пробу, осмотрел рамку и провёл пальцем возле нижнего угла.
— Тут нажим сильнее.
— Исправите?
— Исправлю.
Он не стал объяснять, каким способом. Я тоже не спрашивал. Каждый из нас сохранял право на собственную область тайных знаний: Рогов располагал прессом, я — уверенностью, что заказчик сначала смотрит на своё имя.
Теперь я положил рядом американское приглашение. На странице каталога было ещё меньше слов. Имя, день и час занимали центральное место, вокруг них оставались широкие поля. Бумага плотнее, шрифт тоньше, рамка собрана из мелкого орнамента, которого в наших кассах не имелось. Ставить два листа рядом ради состязания было рано. Американский образец выглядел дороже.
Наш лист выигрывал в другом. На нём сразу находились имя, день, час и просьба об ответе. Каждую строку можно было прочитать при свечах. Рамка держалась на одинаковом расстоянии от края, краска нигде не расплылась. Климов взял принцип из каталога и собрал его из собственных шрифтов. Рогов заставил этот принцип отпечататься на бумаге. Егор нашёл место, где длинное имя могло испортить всё предприятие ещё до обеда.
Утром я обещал, что первый заказчик увидит готовую типографию. К вечеру на столе лежало три доказательства. Денег они пока не приносили, однако их уже можно было положить перед гостем без объяснения устройства пресса, недостатка литер и моих сложных отношений с ремеслом.
Я придвинул приглашение к краю каталога и снова сравнил поля. Утром мне отмеряли пятнадцать шагов. Днём я требовал оставить вокруг четырёх строк несколько сантиметров свободной бумаги. К вечеру оба расстояния занимали меня всерьёз. Первое сохранило жизнь. Второе должно было принести заказ. Понедельник постепенно исправлял собственную репутацию.
Полосатый кот сидел на соседнем стуле и наблюдал за перемещением листов. В мастерской он появился незадолго до ухода Егора, обошёл кассы, заглянул под пресс и устроился в конторе. Молоко, оставленное Прасковьей Ивановной, осталось нетронутым. Кот пришёл по делам, содержание которых мне по-прежнему не сообщали.
Он поднялся на стол, переступил через торговое объявление и поставил передние лапы на американский каталог. Хвост лёг поверх книжного титула. Приглашение осталось свободным.
— Выбор понятен, — сказал я. — Торговля и литература вас пока не убедили.
Кот посмотрел на меня, потом сел на американский образец приглашения. Я осторожно потянул каталог к себе. Кот выпустил когти и удержал страницу. Пришлось остановиться. Печатная промышленность Соединённых Штатов получила защитника, не знакомого с её достижениями и совершенно равнодушного к моему мнению.