Нас посадили рядом в средней части стола. Парамон Ильич устроился по другую сторону от дочери. Он сразу проверил, что перед ней стоит чистая тарелка, подвинул ближе воду и только потом занялся собственной салфеткой. Анфиса сняла перчатки и сложила их рядом на столешнице. Я последовал её примеру с некоторым запозданием: русское дворянское воспитание снова передавало мне сведения через наблюдение за соседями.
На столе появились рыба, птица, пироги и блюда, содержимое которых я с первого взгляда не определил. Слуга налил вино, другой предложил горячее. Гости, несколько часов сохранявшие лёгкость движений и светскую умеренность, приступили к еде.
Парамон Ильич ел неспешно и почти не разговаривал. Вопросы он начал после первого блюда.
— Князь завтра во сколько будет?
— До секундантов.
— Они во сколько?
— Сабуров не сообщил.
Хлудов отрезал кусок птицы, поднял глаза от тарелки.
— Ешьте сейчас, Алексей Николаевич. Послезавтра может быть поздно.
Анфиса повернулась к отцу.
— Батюшка.
— Что? Разве я не правду сказал?
Хлудов вернулся к еде. Его забота принимала форму действия, которое можно было проверить: поесть, приехать вовремя, дождаться князя, держать дочь рядом. Сочувствие без распоряжения он, вероятно, считал плохо составленным документом.
Я воспользовался советом и занялся тарелкой. Еда оказалась хорошей, хотя горячее успело пройти длинный путь от кухни до нашего места и добралось уже без прежнего жара. В прошлой жизни на мероприятиях происходило то же самое. Разница состояла в том, что там организатор получал претензию от гостя, сфотографировавшего остывшее блюдо. Здесь гость ел молча и позже рассказывал знакомым о слабости кухни. Технология обратной связи была медленнее, зато окончательнее.
За ужином я впервые получил время подвести итог вечеру. Анфиса Парамоновна вошла в зал купеческой дочерью по редкому приглашению, а к столу пришла после вальса с князем и двух кадрилей с дворянами. Парамон Ильич лично поблагодарил Иллариона Петровича, увидел его рядом с дочерью и пока удержался от составления брачного договора на ближайшей салфетке. Типография прозвучала в нескольких разговорах. Один господин назвал количество объявлений, двое захотели посмотреть каталог, ещё трое обещали зайти. Заказа среди них пока не имелось. Для отчёта Климову материал подходил. Для выплаты жалованья — ещё нет.
Илларион Петрович стал моим секундантом. Эта часть вечера в первоначальную программу не входила. Зато князь получил дополнительную причину прийти в типографию, хотя рекламным успехом считать её было трудно: клиент обычно приходил с текстом и деньгами, секундант — с условиями поединка.
Я нашёл Сабурова за другим столом. Он сидел среди офицеров, ближе к краю, и слушал старшего по возрасту военного. Когда тот говорил, поручик держал бокал на столе и смотрел на него. Потом ответил — быстро, с жестом, но без прежнего нажима. Соседи засмеялись. Сабуров тоже улыбнулся, затем уступил проход слуге и сам подвинул стул, чтобы тот смог поставить блюдо перед пожилой дамой за соседним столом.
Позже к нему подошёл совсем молодой офицер. Сабуров поднялся, выслушал его, задал несколько коротких вопросов и указал на мужчину в конце стола. Молодой офицер поклонился и отправился туда. Поручик снова сел. Ни один жест не напоминал о том, что завтра его люди придут обсуждать моё возможное убийство.
За семнадцать лет выступлений и переговоров я видел достаточно подлецов и лицемеров. Их выдавали мелочи, которым сами они значения не придавали: обращение со слугами, удовольствие от чужого унижения, внезапная глухота перед человеком ниже положением, улыбка после сказанной гадости. Сабуров подал слуге пустой бокал в руки и поблагодарил, уступил место старшему, выслушал молодого офицера, и весь остаток вечера ни разу не посмотрел в мою сторону с торжеством. Вывод получался неудобный: поручик выглядел приличным человеком.
Я снова взялся за вилку. Приличный человек утром собирался прислать ко мне секундантов из-за взгляда во время полонеза. Противоречие требовало объяснения, а доступных фактов не хватало. Возможно, Сабуров действительно придавал офицерской чести форму, способную превратить любой взгляд в дело оружия. Возможно, выпитое добавило ему уверенности. Возможно, губернская жизнь нуждалась в происшествиях, и поручик исправно снабжал её материалом. Все три версии оставляли вопрос: зачем ему понадобился именно я?
Ответа за столом не нашлось. Сабуров разговаривал с офицерами, ел, один раз поднялся для поклона проходившей даме и снова сел. Вид у него был открытый. Вызов он сделал лично, прямо и при свидетелях. Уходить от последствий, судя по всему, тоже не собирался. Я привык замечать скрытые расчёты. Иногда замечал их даже там, где люди просто вели себя глупо. Сабуров мог оказаться именно таким случаем: смелость, прямота и недостаток паузы между мыслью и поступком. Набор качеств подходил кавалерийскому офицеру и плохо подходил соседу по бальному залу.
Анфиса Парамоновна проследила направление моего взгляда.
— Вы опять смотрите на поручика.
— На этот раз изучаю его осторожно.
— Нашли объяснение?
— Пока только противоречие.
— Какое?
— Он держится достойно.
Она посмотрела на Сабурова. Тот в этот момент передавал блюдо соседу.
— Во время разговора он тоже держался прямо, — сказала Анфиса. — Говорил глупости, но верил каждой.