Советское сегодня. Культурный ресайклинг в российском искусстве и повседневности: читать начало книги онлайн

Говоря иначе, быт и приватные отношения у Архангельского уже сами по себе составляют первую серьезную конкуренцию государственному и партийному началу. Олимпиада как ярчайшее проявление публичной жизни в СССР и война в Афганистане как маскируемое и срываемое событие – таковы два полюса, составляющие ключевую политическую оппозицию в романе.

Основная конфронтация в романе возникает между партийно-государственным аппаратом и интеллигенцией, не принимающей официальной советской идеологии и, соответственно, ее культурной политики. В качестве образцового оппонента власти Архангельский выдвигает на первый план фигуру философа Михаила Мироныча Сумалея – Учителя с большой буквы, для которого, как отмечает автор, «не было гуманитарной области, в которой он не разбирался досконально»319.

Данный сюжет выводит читателя еще к одной конфронтации – на этот раз «власти безбожников» противостоит религия, причем опять-таки в ее подпольном выражении. Сумалей, несмотря на энциклопедичность интересов, в конечном счете мировоззренчески наследует представителям русской религиозно-философской мысли, мало уживающейся с советским атеизмом. Рассказчик же и того более – человек, несмотря на свою молодость, глубоко и откровенно верующий. Конфликту верующего с атеистическим режимом главным образом и посвящен роман. Так что религия, о которой Аксенов, в отличие от Архангельского, упоминает редко (но каждое его обращение символически весомо), занимает авторов обоих «застойных» романов.

«Бюро проверки» по структуре во многом бинарно, но только оппозициями дело не исчерпывается. В нем существует еще один «слой» – посреднический, который, впрочем, в свою очередь, тоже представлен двумя антагонистическими культурными срезами. Как в случае с первым, так и в случае со вторым автору требуется конкретный персонаж, который бы представлял свою сферу, хотя по своему символическому весу эти два лица далеко не равны.

Во-первых, посредническую функцию берет на себя искусство.

Самым знаменательным его представителем в романе оказывается Владимир Высоцкий, апроприируемый цитатно и сюжетно. Эта фигура сама по себе предъявлена во все той же бинарной манере, в двух ипостасях – «народной» и «элитарной». Песни Высоцкого поют в обычных «приватных» компаниях, включая ту, где рассказчик встречается с упомянутой выше партийной дамой Евгенией Максимовной. Но тот же Высоцкий появляется в романе и как театральный актер, символ «Таганки», читающий, в частности, стихи Пастернака. Как отмечает автор, обозначая пограничный статус этой фигуры: «…выходит на сцену матросской походкой, бьет по струнам и выкрикивает строки Пастернака»320 (выделено мной. – В. В.).

Если учесть, что Театр на Таганке сам по себе был пространством на границе дозволенного, то имя Высоцкого оказывается символической квинтэссенцией посредничества: его песни знают все, но и в «Таганку» не прочь попасть представители самых разных советских «сословий».

Во-вторых, функцию социального посредничества у Архангельского выполняет сфера вполне приземленная, а именно торговля. На этой территории пересекаются жизненные пути представителей самых разных «партий». Здесь все равны. Как сообщает возлюбленная главного героя, принадлежащая именно к торговому сословию: «…мы Персианинову помогали с его „мерседесом“, папа справки ему выбивал, чтобы разрешили привезти из‑за границы. Кстати, и Высоцкому он тоже помогал, и тоже с „мерсом“…»321

Судя по всему этому, роман «Бюро проверки», вне всяких сомнений, представляет поздний СССР как территорию внутреннего разлада, и тем не менее, как и Аксенов, Архангельский (только неожиданно, к самому финалу) приводит конфронтацию к согласию. В принципе его роман о всеединстве, которое достигается 27 июля 1980 года, в день похорон Высоцкого. В самом финале рассказчик становится свидетелем того, как по городу проносят гроб с усопшим поэтом. Некто в многочисленной толпе раздает людям его стихи, и за ними протягивает руку милиционер:

Утопическая сама по себе фигура речи «милиционер покраснел» сочетается у Архангельского с апокалиптическим ожиданием приближающегося конца старого и рождения нового неизвестного мира. Предпоследняя фраза в романе очень наглядна:

Ранней советской истории Архангельский касается осторожно, и это прежде всего «подсталинская» история. Она представлена по большей части аллюзивно. Описывая, например, олимпийскую Москву, автор замечает: «Но площадь при этом – безлюдна. И машины проезжают редко-редко, как в кино про сталинские годы»324. Присутствие Сталина в СССР 1980‑х призрачно и в то же время значимо. Семья возлюбленной героя с какого-то времени обитает в генеральском доме, где у «коренных» жильцов «оттопырены нижние губы, упрямо выдвинуты подбородки, нам Сталин лично ордера подписывал, а вы кто?»325.

Симпатии автора, как и его героя, с очевидностью далеки от этой эпохи. Согласно логике романа, причастность к репрессиям представлена как грех, требующий искупления, которое легко представить себе как условие общего согласия. Как говорит один из таких, «причастных», персонажей: «И больше здесь не появляйся, ясно? Нет на мне греха. Все смыл, все исправил»326. Но так или иначе к 1980 году, к похоронам Высоцкого, у Архангельского торжествует идея всеобщей, невзирая на «сословия», консолидации.

Как известно, режим Сталина в позднесоветских подцензурных дискурсах, базировавшихся на фигуре умолчания, чрезмерно жестким не выглядел. Ситуация кардинально поменялась с перестройкой, но даже после очередного поворота в исторической политике многие писатели отнюдь не склонны представлять СССР до 1953 года как бесконфликтную среду. О репрессиях зачастую пишут настолько детально, что литературу такого рода, исходя из интенций авторов, вполне можно назвать травматической. Травматичность, впрочем, далеко не всегда противоречит нормализации истории, а, напротив, как кажется, ее укрепляет. Нам остается посмотреть, как это происходит.

Время действия в романе Г. Ш. Яхиной «Дети мои»327 растягивается на два десятилетия, с 1918 по 1938 год, хотя рассказ сопровождается еще и обращениями к более отдаленному прошлому, а также кратким экскурсом в будущее героев.

С самого начала и до самого конца повествование Яхиной лишено какого-либо благодушия: автор разворачивает любовную фабулу на фоне жестокой революционной действительности. Между тем ближайшая предыстория характеризуется как «спокойная, полная грошовых радостей и малых тревог, вполне удовлетворительная. Некоторым образом счастливая»328.

Главный герой Яхиной, поволжский немец по фамилии Бах, молодой учитель, покидает общину вместе со своей возлюбленной Кларой – поскольку община не приняла отношений молодых людей, – чтобы поселиться в некотором отдалении, на хуторе, на другом берегу Волги. Персонажи, таким образом, выпадают из социума; даже время для них начинает течь по-особому, так как связь с реальным календарем постепенно утрачивается. Это один из базовых приемов в романе: «историческое», конкретное время автор в духе «неомифологической» поэтики или магического реализма подменяет «легендарным», символическим.

Беглецы заняты только собой, причем настолько, что даже продолжение рода представляется им не только ненужным, но и нежелательным. Случившееся однажды вторжение внешних сил в их убежище оборачивается полным крахом идиллии: во время бандитского нападения на хутор, которому герой противостоять не может, возлюбленная подвергается насилию.

После этого «Дети мои» превращаются большей частью в рассказ о регулярном насилии, осуществляемом прежде всего новой властью (хотя поначалу насилием реагирует на действия власти и простое население).

Завершаются же «Дети мои» фантасмагорически-аллегорической сценой, в которой погружающийся в Волгу герой видит дно реки, заполненное жертвами не только советской, но и всей российской истории: на дне Волги ему открывается бесконечная череда мертвых людей и животных, а также артефактов, причем нетленных.

Иными словами, насилие, жестокость и конфронтация составляют основу «событийного сюжета» в романе Яхиной, как будто располагая читателя к страху перед советской историей и к ее отторжению – если, разумеется, считать, что насилие должно отталкивать. Но не только «событийный сюжет», как уже отмечалось, важен для автора. Вокруг «легендарной» хроники Яхина выстраивает специфическую «историософию», в свете которой террор выглядит несколько по-другому.

Помимо героя-маргинала, располагающегося на самой нижней ступени социальной лестницы, писательница довольно много внимания уделяет персоне, занимающей высшую позицию в государстве, то есть Сталину. Сталин Яхиной обладает чертами, которыми его наделяют довольно часто. Он исключительно подозрителен, ему невозможно противоречить – лучше предугадывать его желания даже в мелочах. «Каноническому» портрету сопутствует целая цепь аллегорических событий, среди которых особое место занимают столкновения «вождя» с животными – с рыбами и собаками. Сталин кормит карпов, персонифицируя их и обращаясь с ними так же, как с людьми: поощряет самого ретивого – того, что хватает кормящего за палец, а потом его же требует изжарить. Несколько позже диктатор проделывает тот же опыт со стаей одичавших собак и тоже подвергается нападению, только более опасному. Укротить собак ему не удается, но совершенно очевидно, что укротителем, причем много более успешным, он является и по отношению к людям – прежде всего к тем приближенным, кто приводит в действие механизмы террора.

Эта развернутая аналогия представляет собой лишь одно из звеньев в цепи фигуративных идентификаций – отождествлений и противопоставлений, – в которой наиболее отчетливо выражается специфика авторской аксиологии по отношению к теме повествования, то есть к отечественной истории.

Помимо прочих, рядом со Сталиным в романе присутствуют две фигуры. Одна крайне известная – Гитлер. Другая малоизвестная – Андрей Петрович Чемоданов329, обучающий Сталина игре на бильярде в промежутках между делами государственной важности.

В выраженных текстуально оценках Гитлер явно проигрывает Сталину уже потому, что наделяется мелкими негативными коннотациями, дискредитируется по принципу ad hominem. В противоположность советскому диктатору фюрер, например, истеричен: «Гитлер – безумец, истерик и несомненный демагогический гений…»330 Тогда как Сталин, даже несмотря на присущий ему внутренний страх, внешне спокоен и характеризуется в подавляющем большинстве случаев либо нейтрально, либо в мелиоративных терминах: каким бы он ни был, он прежде всего – Яхина постоянно повторяет это слово – «вождь».

В то же время в пространстве «событийного сюжета» Гитлер остается в романе единственным равным политическим соперником Сталину, против которого советский диктатор пока еще только учится – в прямом и метафорическом смысле слова – играть. Помогает же ему в этом бильярдный гений Чемоданов. Во время одной из партий Сталин наконец одолевает своего учителя искусству гонять шары и одновременно, представляя на месте Чемоданова Гитлера, обретает некое чувство – «кураж», – которое, по уверению автора, подарит ему неоспоримое превосходство над настоящим врагом в предстоящей большой войне. В том же, что война состоится, сомнений у Сталина Яхиной нет, и это, если помнить историю, делает его прозорливым (мелиоративная риторика) политиком. Войну как мотив и топос Яхина, таким образом, использует в качестве этически значимой величины, с помощью которой оценивается вся деятельность Сталина, включая репрессии и даже прежде всего репрессии, поскольку они занимают большую часть внимания писательницы.

Форма оценки политики Сталина, выбираемая Яхиной, предполагает не эксплицитное этическое суждение, а тактику ухода от такового. Ключевой фрагмент текста, содержащий манифестацию авторской позиции по отношению к ней, не дает возможности однозначно сказать, кому принадлежит мысль об оправдании репрессий. Подобного рода неоднозначности характерны для различных случаев «текстовой интерференции» – в том числе и для нарративов, где решающую роль играет несобственно-прямая речь, которая в данном случае используется:

Перед нами внутренний монолог персонажа при отсутствии всякой достоверной возможности судить, насколько с персонажем солидаризируется автор332. Легко опознаваемый как общее место аргумент: «Только очистив организм от болячек и хворей, можно рассчитывать на победу в неминуемо приближавшейся войне», – выражен четко и безоценочно. Иными словами, мы сталкиваемся с «гигиенической метафорой»333, неизвестно кем, автором или героем, культивируемой, слишком характерной для дискурса террора, когда необходимо дискредитировать жертву этого террора и, «расчеловечив» ее, представить как врага.

Так амбивалентность в выражении этической позиции выводит действия Сталина Яхиной из разряда безусловного, наибольшего зла. Абсолютным злом, судя по всему, остается, как очевидный враг, Гитлер – персонаж эпизодический и играющий служебную роль. Мысль о будущей войне тоже возникает в романе как довод, понадобившийся лишь тогда, когда автору нужно вынести этическую – не обвинительную и уже поэтому апологетическую – оценку Сталину. Такова интенция автора, если под последней понимать выбор, который писатель совершает при создании текста.

Другим оппонентом диктатора в романе оказывается поволжский немец Бах, что прочитывается, правда, только на аллегорическом уровне сюжета: герои никогда не встречаются. Располагающиеся на противоположных концах социальной лестницы, персонажи изначально противопоставлены, но этот бросающийся в глаза антагонизм опять-таки не столь однозначен. В ходе повествования он снимается.

Роман «Дети мои» по своей жанровой сути – модернизированное житие: рассказ о движении отшельника к некоторой жизненной истине. Все, что происходит в романе с этим героем, уже поэтому раздваивается на событийный и аллегорический планы. Бах начинает свой отшельнический путь со служения единственной женщине – Кларе. Высшей степени его чувство достигает в тот момент, когда умершая после родов Клара помещена в ледяной сарай и герой осознает, что он всегда стремился именно к этому – смотреть на нетленную возлюбленную. Фраза «Verweile doch! Du bist so schön!» здесь просто напрашивается. Вместе с тем теперь герой остается с ребенком на руках.

[319] Архангельский А. Н. Бюро проверки. С. 53.

[320] Там же. С. 39.

[321] Там же. С. 282.

[324] Там же. С. 14.

[325] Там же. С. 142.

[326] Там же. С. 250.

[327] Яхина Г. Ш. Дети мои. М.: ACT: Редакция Елены Шубиной, 2018. Г. Ш. Яхина родилась в 1977 году. Роман впервые опубликован в 2018 году. В 2019‑м вошел в длинные списки «Национального бестселлера» и «Ясной Поляны», занял третье место среди победителей «Большой книги» сезона 2018/19 года.

[328] Там же. С. 24.

[329] В биографической литературе о Сталине, как и в воспоминаниях о нем, имени Андрей Петрович Чемоданов обнаружить не удалось. Сюжет, возможно, восходит к публикации в популярном журнале (Васильев В. Бывало, «Жигули» в бильярд выигрывали // Огонек. 2004. № 12. С. 62–63).

[330] Яхина Г. Ш. Дети мои. С. 458.

[332] Несобственно-прямая речь – одна из форм «текстовой интерференции» (Шмид В. Нарратология. М.: Языки славянской культуры, 2008. С. 192), «фрагменты письменного или устного текста», «вызывающие вопрос, кто „в действительности“ говорит (думает/воспринимает)» (Hodel R. Erlebte Rede in der russischen Literatur vom Sentimentalismus zum Sozialistischen Realismus. Frankfurt am Main: Peter Lang, 2001. S. 49). Иными словами, мало того что автор, согласно распространенной точке зрения, всегда «прячется» за нарратором, делегируя ему функцию рассказывания и суждения, – в случае такой «интерференции» от суждения отстраняется (писателем) еще и нарратор. Вообще говоря, сегодня нарратология активно задумывается над релевантностью концепции «вездесущего повествователя» (Boyd B. Does Austen Need Narrators? Does Anyone? // New Literary History. 2017. Vol. 48. № 2. P. 285–308; Patron S. Introduction // Optional-Narrator Theory: Principles, Perspectives, Proposals / Ed. by S. Patron. Lincoln: Nebraska, 2021. P. 1–36). В пику концепции «смерти автора» обсуждается «смерть нарратора» (Kawashima R. S. Biblical Narrative and the Death of the Narrator // Optional-Narrator Theory Principles, Perspectives, Proposals / Ed. by S. Patron. Lincoln: Nebraska, 2021. P. 131–149.). Согласно альтернативной теории «опционального нарратора», в рассматриваемых произведениях последний, несомненно, имеется только в одном из романов. Это рассказчик от первого лица. Свежий подход активно дискутируется, но и вне зависимости от того, насколько он оправдан, имеет смысл учитывать, что награждают или осуждают не нарратора, не «маску». Поскольку в разных высказываниях одного и того же писателя его позиции варьируются и могут даже противоречить друг другу, при интерпретации, конечно, удобно говорить о мнениях и оценках «имплицитных авторов»: implied author, official scribe, the author’s second self (Booth W. The Rhetoric of Fiction. P. 71). Но художественное произведение в любом случае остается высказыванием или, точнее, одним из высказываний конкретного реального лица.

[333] О роли «гигиенической» метафорики в советской пропаганде см.: Богданов К. А. О гниении и чистоте // Богданов К. A. Vox Populi: фольклорные жанры советской культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 64–75; Starks T. The Body Soviet: Propaganda, Hygiene, and the Revolutionary State. Madison, WI: University of Wisconsin Press, 2009.