— Но главное даже не в этом. Вы все знаете, чем Пустой страшнее обычного убийцы. Здесь, у завесы, твари пока дохли раньше, чем успевали добраться до людей. На дорогах всё иначе. Многие из вас пришли сюда с караванами. Многие слышали рассказы тех, кто добежал не со всеми.
Я дал им несколько мгновений. Объяснять страх перед пожиранием этим людям было не нужно.
— Если искра сработает как надо, Пустой не успеет сделать из вас корм. Попытается сожрать душу — получит вспышку света изнутри. Может, сдохнет сразу, может, его добьют остальные. А ваша душа уйдёт дальше, как обычная умершая душа, вместо того чтобы остаться у твари в пасти.
На лицах шевельнулось понимание. Развитие души было делом далёким и мутным, а вот шанс не стать едой они оценили сразу.
— Это не бессмертие, — продолжил я. — Глупость оно тоже не лечит. Лезть к Пустому в пасть, чтобы проверить, кто ярче взорвётся, по-прежнему плохая идея. Искра — страховка на случай поражения и способ сделать вас хуже как добычу. Для Пустых хуже, для города лучше.
Миё, стрелок завесы, коротко усмехнулась. У неё была обожжённая щека и привычка проверять тетиву каждый раз, когда разговор становился неприятным.
— Значит, если тварь меня сожрёт, я хотя бы испорчу ей ужин?
— Если всё сработает правильно, ты испортишь ей существование.
На этот раз усмешки появились ещё у двоих. Нервные, но настоящие. Хорошо. Значит, Миё понимала, куда пришла.
— На людях это ещё не проверялось. Отказ не считается трусостью. Никто не потеряет место среди порубежников, паёк, жильё или право держать арбалет. Сегодня я выберу одного. Не шестерых. Одного. Если процедура пройдёт плохо, мне не нужны сразу шесть трупов только потому, что кому-то захотелось быстрее получить результат.
Сугая в стороне едва заметно повернул голову. До моих слов про одного добровольца он, похоже, ждал массовой процедуры.
Я не собирался проверять новую вещь сразу на группе. Один сорванный опыт ещё можно разобрать по ошибкам. Шесть сорванных опытов — это уже не работа, а бойня.
— Кто готов? — спросил я.
Все шестеро остались на месте.
Никто не шагнул вперёд красиво и не ударил себя в грудь. Они просто остались на месте. Для испытания этого хватало.
Я прошёл перед ними, проверяя не лица, а души: плотность, устойчивость, старые травмы и реакцию на мой свет. Несколько человек отпали сразу: у одних духовное тело держалось неровно, у других слишком близко дышал страх. Страх не позор, но для первого раза мне нужен был человек, который не сорвётся, когда искра начнёт резать изнутри.
Лучше всех подходил Исао: невысокий, жилистый, с обветренным лицом и спокойными глазами. В порубежники он пришёл без громких речей; увидел болт с малым кристаллом в деле и сказал Тамэо, что руки у него ещё помнят тяжёлую тетиву.
— Исао, — сказал я.
Он вышел вперёд. Лицо осталось спокойным, только пальцы на мгновение сжались у бедра.
— Можешь отказаться сейчас, — сказал я. — Без наказания и без потери места у завесы.
Исао коротко кивнул.
— Я останусь, господин.
— Тогда садись.
Во дворе заранее положили толстую циновку. Исао сел, скрестив ноги. Руки положил на колени, но пальцы всё равно сжались. Не сильно. Достаточно, чтобы Хана шагнула ближе с водой.
— Будет больно, — сказал я.
— Понял, господин.
— Если скажу не двигаться, не двигаешься. Если скажу дышать, дышишь. Если потеряешь сознание, это уже моя проблема.
— Понял.
— Хорошо.
Я взял чашу. Искра отозвалась на мои пальцы тонким жаром. Моя кровь внутри неё не была просто кровью: в этом мире тело и душа слишком тесно держались друг за друга, а моё нынешнее тело охотно превращало любую биологию в вопрос духовной инженерии. Подозрительно удобно, но отказываться от подходящего инструмента было бы глупо.