— Родился-то он от людей, — заметил я. — Обычные мать и отец, доисторическая Земля.
— Родился. От человеческих особей, из мяса и крови. На этом сходство заканчивается. Он не старел. Смерть была для него всего лишь временным неудобством: его убивали, а он преспокойно возвращался в мир живых. Раз за разом, тысячелетиями. Он пережил взлёты и падения всех цивилизаций на планете Земля.
Я потёр переносицу.
— Если верить тому, что я читал, в одном младенце сошлось куда больше одной души. Шаманы древней Земли, первые люди, работавшие с Варпом, в какой-то момент поняли, что их души после смерти перестали возвращаться. Их начали жрать. И не только их — человечеству светило то же самое, только оптом. Тогда они собрались все до единого и спорили, по слухам, не одну сотню лет. А потом убили себя разом, в один час, чтобы слить свои души в одну и родиться заново единым существом. Тем, кто сможет прикрыть человечество от Варпа.
— Было так или не было — дела не меняет. В этой оболочке слишком много воли для одной души.
Я молчал.
— И такое существо тело не носило, — продолжил он. — Оно им было. Плоть, воля, мощь — не три вещи, а одна. Полуэнергетическое, полубожественное. Такую оболочку не выскоблишь и не выдашь следующему постояльцу пустой. В каком виде он её оставил — в таком ты её и получил.
— Поясни.
— Ты ходил с обозами. Видел, что делают с трактом гружёные телеги за десяток лет. Колея по ступицу. Править ты можешь как угодно — но колесо из неё надо вытаскивать, а обратно оно падает само.
Я мысленно поставил телегу в колею.
— А колею в этом теле пробивал чёртов полубог, а возможно, и не полу.
Я присел на корточки и провёл ладонью по расколотой плите. Камень был вспахан бороздой в палец глубиной — там, где по нему протащило Кигандзё.
— Пятьдесят тысяч лет пробивал, — сказал Анафема. — Каждым решением, каждым приказом, каждой войной. Ты второй, кто ставит сюда колёса.
Я поднялся.
— А его память?
— Заперта в мозге тела и остаётся тем, чем является: сведениями. Как чужие письма в доме, куда тебя поселили. Прочесть можно. Но ночью они не встанут и не пойдут раздавать приказы. Память не умеет хотеть. Самого Императора внутри тебя нет. Да и места бы ему там не хватило.
— Очень смешно.
— Зато честно.
Я медленно выдохнул.
Картина начинала складываться, и она мне не особенно нравилась.
— Тогда что сделала оболочка в тот момент, когда я стоял напротив строя? — я уже всё понял, но решил подтвердить свои выводы.
— Дала громкость. Ты дунул в дудку, а прозвучал боевой рог. Однако дуть всё же решил ты.
Я посмотрел туда, где ещё недавно стояли шеренги Одиннадцатого отряда.
— И если я решаю припугнуть несколько сотен раздолбаев, то угроза испепелить их души кажется вполне соразмерной.
— Именно.
— Успокоил.
— Я и не собирался тебя успокаивать. Ты большой мальчик. Думаю, сумеешь не переступить собственные моральные границы и отличить свою волю от влияния тела.
Несколько секунд я молчал, переваривая услышанное.
— Значит, дудка моя.
— Теперь ты хотя бы знаешь, что держишь в руках.