— Поглядим, что в итоге у вас выйдет, — ответил тот. — Не уходите без проводника, я сейчас кого-нибудь к вам пришлю. В нашем лесу опасно…
Стуча ботинками и гремя экзоскелетами, бойцы вместе с Рихардом Фройде устремились к выходу, а я осталась стоять под вопросительным взглядом Альберта, пытаясь найти правильные слова для прощания. В глубине души я знала, что это наша последняя встреча.
— Альберт, исходи из того…
— … Что имеется на руках, — закончил он фразу за меня. — Это и есть политика, Лиза. Без громких и звонких слов. — Отеческая теплота вдруг мелькнула в его усталых глазах, и он протянул ладонь. — Мы с тобой и так всё понимаем без них.
В прошлый раз я целилась ему в лицо из оружия. Сейчас всё просто обязано быть иначе — так, как в позапрошлый раз, когда мы расставались на невообразимо далёком крыльце дома дяди Алехандро… Хотя бы так…
Что-то дрогнуло внутри. Вместо того, чтобы пожать его ладонь, я отстранила морщинистую руку, шагнула вперёд и прижалась щекой к грубой ткани его кителя. Я слышала, как под жёстким камуфляжем с трудом работают его лёгкие, словно старые, изношенные мехи, чувствовала под щекой ритм его сердца — нечастый, утомлённый. Сердце человека, который всю жизнь стремился к вершинам власти, а оказался глубоко под землёй.
Сухая ладонь мягко легла мне на затылок. В помещении стало тише — голоса полудюжины операторов звучали осторожно, приглушённо, словно они опасались спугнуть редкую птицу странного, нежданного мгновения.
Альберт замер. И в этой тишине я поняла: он, вероятно, впервые в жизни не просчитывал ходы. Впервые ни о чём не думал, не оценивал выгод, не вёл переговоров, не двигал по доске фигуры, разыгрывая бесконечную шахматную партию. Он просто стоял и гладил меня по волосам, и в этом жесте была вся непрожитая жизнь другого Альберта — того, которым он так и не стал. Я чувствовала его тёплое, прокуренное дыхание и думала о том, что так, наверное, могла бы обнять своего отца. А он, быть может, мысленно представлял, каково это — навсегда прощаться с дочерью, которой у него никогда не было.
— У тебя есть неоконченные дела, — сказал он наконец и отстранился. — Пора в путь.
И его маска вернулась, а глаза снова стали ледяными, непроницаемыми. Генерал Отеро вновь занял свой пост.
— Иди, — тихо повторил он.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и побежала к выходу, оставляя крёстного отца в его подземном королевстве — в самом сердце рушащегося мира…
Раннее утро было прохладным. Мю Льва ещё не успела раскалить небо, поэтому воздух был свеж, дышалось легко и свободно, и путь извилистыми лесными тропками был вполне комфортным. Проводник уверенно вёл нас одному ему известными дорожками, а я уже привычно ощущала на себе свою родную, обычную гравитацию — организм на удивление быстро адаптировался…
Встретив по пути и прикончив пару заблудших в чаще мертвецов, мы наконец выбрались из леса. Наш проводник приложил к уху рацию, назвал условный код-пароль, запросил доступ к радиооборудованию и получил согласие. Впереди, из высокой травы и колючего кустарника, произрастала красно-белая каркасная мачта. Усеянная пожелтевшими от времени и солнца спутниковыми тарелками, утыканная направленными антеннами и увешанная целыми гирляндами пластиковых блоков связи, она возвышалась на добрую сотню метров и удерживалась в небе полудюжиной толстых тросов-оттяжек.
Под вышкой ощетинился пулемётными гнёздами и мешками с песком небольшой дворик, в центре которого торчала двухэтажная кирпичная пристройка. Едва заметные глазу силуэты притаились тут и там за брустверами и колючкой, на крыше во весь рост стоял часовой, а в окне второго этажа засел снайпер. За нами приглядывали во все глаза.
— Что с «Рарогом»? — на ходу обратился майор к Умнику. — Уже должен был добраться.
— В получасе лёта отсюда, — ответил хакер.
— Молния, дуй в диспетчерскую, надо как можно скорее отправить сигнал. Пусть обеспечат челноку прикрытие и выдвигаются нам навстречу.
— Есть! — Агата трусцой припустила сквозь ковыль в сторону окопов, миновала гостеприимно открытые ворота и скрылась внутри помещения.
Не сговариваясь, бойцы группы разошлись по территории небольшого двора, расчерченной гравийными дорожками. Умник тут же завёл с местными непринуждённый разговор, послышался добродушный смех — за считанные минуты он стал своим, присев на уши повстанцам с одной из своих околонаучных историй.
Бурят изучал окрестности через оптический прицел, а майор вместе с Фройде следом за Молнией исчезли внутри здания. Словно из ниоткуда, появился кряжистый бородатый боец и вручил мне едва тёплую жестяную тарелку серой и безвкусной солдатской каши…
Время лениво текло вперёд. Распухшая в небе Мю Льва постепенно разжигала новый день и уже прицеливалась в темя, чтобы ближе к обеду ударить по неприкрытой голове как следует, во всю силу. Слышались чьи-то разговоры, над головой электрически гудела радиовышка, а в углу площадки, рядом с крошечным складом, сыто потрескивал большой топливный генератор, питающий этот островок цивилизации.
Я расположилась у крыльца, скрестив ноги, и принялась за кашу — серую, как и всё вокруг. Серую от муки грубого помола, от воды, которую фильтровали, кажется, через те же мешки с песком, что защищали периметр, без масла, без соли и без малейшего намёка на специи. Ложка была алюминиевая, погнутая, с обкусанным краем — кто-то когда-то, похоже, нервничал за едой. Я водила этой ложкой по кругу и думала о том, что эта безвкусная субстанция, наверное, сейчас — настоящее богатство.
А ещё я размышляла о том, как всё-таки будет хорошо вернуться на Ковчег, к моим друзьям. По сравнению с тем, во что превратился мой родной Пирос, отдалённая холодная планета казалась не таким ужасным местом. Почему? Потому что Росс-154, при всей его стерильной искусственности, строил. А Пирос — умирал. Здесь не строили будущего. Здесь отсиживались в ожидании конца, который с каждым днём становился всё неизбежнее…
В какой-то момент скрипнула дверь, и на гравий, тяжело топая башмаками, спустился Оникс, заслонил солнце своей огромной тенью и сказал:
— «Рарог» на подходе. Челнок с эскортом уже в пути, ждать осталось недолго. — Солнце вновь плеснуло лучами мне в лицо, а майор неуклюже присел рядом. — Мы тут с ребятами поговорили. Решили оставить им весь наш запас пищи — все пайки, что у нас есть. Им еда явно пригодится.
— Это уж точно, — кивнула я, покосившись на полупустую тарелку серой безвкусной бурды. — Так какой у нас план? Вернёмся на Ковчег — а дальше что?
— Надо поднимать наших ребят. За Матвеевым все пойдут, он свой человек. Нужно только убедить его действовать, и Фройде сможет сделать это лучше всех — это ведь он, в конце концов, после одной из операций чуть ли не собрал Матвеева по кусочкам.
— Очередной переворот? — Я вздохнула и устремила взор вдаль. — Меняем одного подпольщика-идеалиста на другого? Кажется, этот мир ничему не учится, а потому никогда не обретёт покой. Мы ведь просто меняем вывески на одной и той же тюрьме… И каждый новый надзиратель клянётся, что на этот раз всё будет по-честному.
— Тюрьма? Возможно, — сказал майор без эмоций. — Но от выбора надзирателя зависит, будут ли в камерах окна. Будут ли кормить. И… будут ли вообще выводить на прогулку. Наш выбор не между свободой или рабством, Фурия. Наш выбор — между разными камерами. И я выбираю ту, в которой хотя бы есть шанс не задохнуться….