— Где ты всего этого набрался? — недоумевала я.
— Я же говорил — разведка у меня хлеба зря не ест, — устало усмехнулся он. — Так работает капитал, который более ничто не сдерживает… Кстати, ты знаешь, чем отличается идейный разрушитель от любого другого?
Я отрицательно помотала головой.
— Идейному разрушителю, уничтожившему свой дом или убившему своих, не нужно платить, — заявил Альберт. — Он будет рыскать по миру и сжигать всё, до чего дотянется — только ради того, чтобы его самого не так жгло изнутри проклятие братоубийцы. Чтобы не так давила на шею гиря собственного предательства. Он будет творить зло с неистовым рвением — ему лишь нужно указать направление. Так было всегда. Примеров история хранит множество — а уж тебе, как русской, точно известно, что земная Россия насмотрелась на них сполна. Белогвардейцы, бандеровцы, погромовцы, так называемые «русские либералы», «украинский таран» в первой четверти двадцатого века… Есть примеры и посвежее — послевоенный американский Демсоюз, каптейнские «разноцветные»…
«Мрази и убийцы всех мастей», — подумала я. — «И деньги, которые за ними стоят. Всего два слагаемых любой подлости — это сволочь и деньги».
— Я догадываюсь, что ты хочешь мне сказать, Альберт, — заметила я и встретилась с ним взглядом — он смотрел на меня сверху вниз, и в глазах его робким отсветом тлела какая-то странная надежда. — Признайся, ты хочешь, чтобы я тебя простила? Ждёшь искупления? Не будет его, я не в силах простить тебе твои ошибки, пусть даже и могу их понять. Не по Сеньке шапка.
— Грехи, Лиза, — поправил он. — Прощают грехи, а ошибки исправляют.
— Тем более. Такие ошибки просто невозможно исправить.
— Знаешь, я так давно не исповедовался, — протянул он и горько усмехнулся, — что, пожалуй, мог бы раскрыть душу даже убийце. Даже тебе…
«Так ты уже исповедался — ведь других священников у тебя не осталось», — пробежала ядовитая мысль. — «И что, стало тебе легче? Что-нибудь изменилось? Ничего — даже то, что мы вдвоём таскаем на себе эти грехи с той самой экспедиции…»
Позади нас скрипнула дверь, и лицо Альберта, словно по взмаху волшебной палочки, преобразилось. Мгновение назад в его глазах читалась бездна отчаяния, но теперь на его лице вновь была непробиваемая маска генерала. Маска, что приросла к коже.
Бывший второй замминистра медицины и командир спецгруппы «Стриж» вошли в кабинет и расположились на стульях. Вид у великана был несколько растерянный, а щуплый на его фоне Рихард Фройде — мрачный, словно туча — опустился на сиденье и кинул вопросительный взгляд на Альберта.
— Я никого не удерживаю, — сообщил генерал Отеро, мгновенно сообразив, к чему всё идёт. — Рихард, у вас есть право распоряжаться своей жизнью и свободой по собственному усмотрению. Если решите нас покинуть — значит, так тому и быть. Вы и так сильно помогли нашему движению.
— Откровенно говоря, Альберт, я хотел остаться, — выговорил Фройде, — потому как клятва Гиппократа и мои моральные императивы не позволяют бросить ваших людей в беде. Но теперь я считаю долгом отбыть вместе с этими людьми, которых, очевидно, водят за нос. Если тобой играют, как пешкой, есть только два выхода — смириться или сделать свой собственный ход. Я выбираю второе. Мне нужно докопаться, кто и зачем втянул меня в эту грязную игру.
— Поделитесь с нами соображениями? — спросил Альберт.
— Даже не знаю, с чего начать. — Рихард глубоко вздохнул, пытаясь сформулировать мысль. Наконец прокашлялся и сказал: — О том, что «Опеку» сворачивают, я узнал только сейчас — от Макарова. Но почему я не знал об этом раньше? Я всегда был на виду, но был крайне осторожен и не давал поводов зацепиться за мою подпольную деятельность, однако, по некоторым признакам, земляне вели меня уже пару месяцев. Поместив меня в информационный вакуум и последовательно отрезая от всех каналов информации, они, вероятно, лишь ждали моей оплошности. Но пришли тревожные вести с Пироса, и мне пришлось отбыть на «Голиафе» вместе со второй волной десанта. Началась эпидемия — и я должен был находиться в первых рядах…
— Почему вы решили покинуть Ла Кахету? — спросила я.
— Я врач, и моё призвание — помогать людям, а не травить их химическим оружием. Поэтому я решил, что больше пользы принесу, что называется, «в поле». Но была и другая причина. Перед самым отбытием я выяснил, что кто-то слил землянам часть нашей агентурной сети, и я стал опасен для «Опеки», а для спецслужб Конфедерации превратился в обузу, в отработанный материал.
— Контрразведка работает, — пробормотал Альберт Отеро и прищурился, обдумывая что-то своё.
— Однако меня почему-то никто не арестовал. Мне даже дали покинуть Землю. Плюс к этому, — поднял вверх палец Фройде, — с третьей волной в Ла Кахету должен был прибыть некий особый отряд — настолько засекреченный, что лишь несколько самых высоких чинов знали о его существовании. Их цели были мне неизвестны, но я почуял неладное. Мне показалось, что здесь, в отдалённом уголке Сектора, отрезанном от всего мира, с их прибытием я таинственным образом исчезну. Буду укушен, попаду под шальную пулю или сведу счёты с жизнью на волне профессионального выгорания… Какая разница? Это война, и здесь смерть — обычное дело…
— Вы испугались за свою жизнь? — спросила я.
— Две причины — это больше, чем одна, — усмехнулся Фройде.
— А кто решил сворачивать проект «Опека»? — спросил Альберт. — Крючков? Этот ваш новый руководитель?
Макаров кивнул. Фройде тем временем продолжал:
— Будь я убит — на этом бы всё и закончилось. Однако моё незапланированное исчезновение дало возможность совсем другой стороне избавиться от другой, уже своей собственной проблемы. — Рихард Фройде красноречиво взглянул на меня. — Елизавета, вы не думали, что стали костью в чьём-то горле?
— По правде говоря, подобные догадки мучают меня уже долгие годы, — пошутила я. — Наверное, меня пытается выкашлять сама Вселенная.
А если отложить шутки в сторону? Были этому подтверждения — пускай даже самые невероятные? А ведь похоже, что были…
Холодная волна прокатилась по спине. Моя рука… Они ведь не просто спасли меня и сделали щедрый дар. Они отсекли мой главный козырь. Обменяли плазменный резак и импульсный бластер на беспомощную плоть, ограничили возможности сопротивления, когда это может потребоваться. Тогда я, дура, была так счастлива обрести настоящую, живую руку, что совсем не заметила подвоха.
Но только сейчас, слушая Фройде, я поняла: они не только отняли у меня оружие, но невольно дали мне шанс перестать быть им. Железо предназначалось для того, чтобы убивать, но плоть — чтобы касаться. Чтобы держать Софи за руку, гладить её по лицу, вытирать её слёзы. Они думали, что делают меня слабее, но на самом деле… они вернули меня к себе настоящей. И если это ловушка — я в неё с радостью попалась. Быть может, потому что всё остальное осталось на месте…
— Я практически уверен, что ваша миссия — это ловушка, — эхом моих мыслей заявил бывший чиновник от здравоохранения, сверкнув линзой лорнета. — Майор рассказал мне о том, как вы, Елизавета, позволили себе некоторые вольности и увидели то, чего вам нельзя было видеть. Реакция последовала сразу же — вас деликатно выпроводили с Ковчега на поиски пропавшего агента, подсунув чьи-то снимки месячной давности. Интересно, чьи это были снимки…