Повернул ко мне планшет и указал пальцем на экран. Под камерой я узнала два серых невзрачных глайдера, на которых рабочие добирались от городка к ферме, а чуть сбоку через поле зрения протянулась проторённая неровная колея, исчезающая за поворотом.
Миг — и на обочине колеи, буквально из ниоткуда, материализуется лежащий силуэт, сжимающий в руках матовый круглый предмет. Девушка приподнялась, провела рукой по запотевшей кислородной маске и принялась потерянно озираться по сторонам. По колее уже бежали в её сторону четверо мужчин — трое высоченных и один низкорослый.
— Да быть такого не может, — пробормотала я. — Бред…
Вот только я смотрела на себя со стороны — дёрганую, потерянную, сжимающую круглого робота, как утопающий — спасательный круг, — и помнила этот момент. Этот холод, который отзывался эхом в живой руке, жёсткие камни под рёбрами. Это был момент склейки моей жизни — двух её краёв, между которыми был вырезан целый кусок.
— Мы сперва тоже не поверили, — согласился мой собеседник, развернул к себе планшет, сделал пару нажатий на экран и вновь повернул его в мою сторону. — Это вид со спутника.
Словно стая белых жуков, по сизой поверхности экрана медленно проплывали белоснежные купола — десятки и десятки. Камера дала приближение. Куполов стало меньше, они пропадали из виду, пока не остался один, и в итоге в поле зрения задержался лишь кусочек подъездной дороги. Два прямоугольника глайдеров сбоку видоизменялись по мере того, как всевидящий электронный глаз сдвигался вдоль орбиты.
Через мгновение на дороге возник отчётливый силуэт. Приближение — и краткая перемотка назад, когда силуэта ещё не было. Раз — и я вновь лежу на каменной поверхности. Безопасник тем временем отвлёкся, выслушал кого-то невидимого и сообщил:
— Из ста семидесяти часов отсутствия в вашей омниграмме осталось только двадцать девять минут.
— И вы туда же?! — возмутилась я. — Я ведь была внизу от силы час… Максимум — два!
А в голове промелькнуло: «Только кому я вру? Им или себе?»
— Нам нужно выяснить, что с вами произошло, — сказал человек. — Для этого мы погрузим вас в искусственную кому и проведём рефрагментацию сознания. Это позволит задействовать участки памяти в церебруме, не тронутые амнезией. Как правило, удачная цепь воздействий позволяет раскрутить клубок воспоминаний даже в том случае, когда бо͐льшая часть образов потерялась при переносе в долговременную память. Затем мы вновь снимем омниграмму — гораздо более полную.
— Но мне нужно домой, — пробормотала я.
— Это придётся отложить.
Он уставился на меня бесцветными глазами. Что и сказать — отличная задумка. Превратить меня в овощ, чтобы выудить из мозга то, о чём я даже понятия не имею. А это самое помещение было комнатой для допросов, в которой нет необходимости проводить допрос. Всё уже заранее известно, подсчитано и решено. Им не нужно даже пытать меня — правда у них уже есть. Вернее, скоро будет.
По помещению пошла нарастающая вибрация, задрожало зеркало за спиной незнакомца, мелко затрясся стол. Где-то далеко под нами сквозь каменные туннели вновь прогрызалось нечто — бесстрастное, бездушное, подчинённое какой-то неведомой, очень простой программе. Или землю сотрясало что-то другое? Может, всё это — гигантский механизм обмана, призванный отвадить самых любопытных от посещения запретных катакомб?
— В чём вы меня обвиняете? — спросила я.
— Обвиняют прокуроры, а здесь в прокурорах нет необходимости, — холодно ответил мужчина, сверля меня пронзающим взглядом. — Вы оказались невовремя и не в том месте — и это очень плохо, поэтому хороший вариант у вас только один. Добровольное сотрудничество.
— Просто отпустите меня, — попросила я. — Верните домой. На Землю, на Марс, на Ганимед — куда угодно. Обещаю, я забуду обо всём, что видела здесь. Я всё равно уже ни черта не понимаю…
Дверь с лязгом открылась, в помещение вошёл ещё один здоровяк, затянутый в чёрный мундир, и поставил на стол металлический поднос. Словно десертный венец роскошной трапезы, посреди подноса на блюдце лежала прямоугольная белёсая пластинка, а рядом стоял стакан с водой.
— Что это? — напряглась я.
— Препарат, который вам необходимо принять.
Следом третий службист вкатил в комнатушку поскрипывающую резиновыми колёсиками каталку и поставил её позади меня. В помещении моментально стало тесно, душно, а свинцовый воздух расползался вокруг, сдавливая лёгкие. Человек напротив едва заметно кивнул, и мои руки скрутили за спиной с неестественной, механической ловкостью. Обруч стащили с головы, а безопасник поднял белёсую пластинку пинцетом, словно образец радиоактивного материала.
— Не надо, — выдавила я — голос не слушался, звучал глухо, будто из-под воды. — Я скажу всё, что знаю. Выпустите!
— Релаксация необходима, — голос его был бесстрастным, будто он читал инструкцию к бытовому прибору. — Добровольное согласие предпочтительнее, но оно не обязательно. После процедуры вы сами поблагодарите нас за эти грёзы…
В зрачках вертухая вдруг мелькнули голубоватые искры, он замер и скосил глаза, принимая входящую передачу на коммуникатор. Несколько секунд помедлил, бросил на меня последний, молчаливый взгляд и мотнул головой своим напарникам. Хват разжался, а я, тяжело дыша, опустилась на стул. Почти по-кошачьи бесшумно службист поднялся и вышел, увлекая за собой остальных с подносом. Каталку же оставили, как молчаливое напоминание: процедура лишь отложена.
Дверь закрылась. Дрожь земли стихала, растворяясь в звенящей тишине комнаты, а во мне ничего уже не бушевало — ни страха, ни ярости, ни даже отчаяния. Была лишь тяжёлая, вязкая пустота, знакомая ещё с тех далёких пшеничных полей.
Они передумали. Ну и что? Разница между каталкой и этим стулом была только в степени унижения, и теперь, перед лицом этого неизбежного унижения, перед бездной опустошения я чувствовала странное, ледяное облегчение.
Если сейчас обрушится потолок, и я буду похоронена под грудой обломков — я даже глазом не моргну. Если они вернутся и вновь будут пихать в меня свою таблетку, я проглочу её — и будь что будет…
Неизвестно, сколько я просидела за столом в пустой комнате для допросов, угрюмо глядя в отражение перед собой. С той стороны зеркала в ответ смотрела бледная, полуистлевшая мумия, заточённая в глухом саркофаге собственного тела…
Где-то за стеной послышались шаги, скрипнула, открываясь, массивная входная дверь, и в комнату вошли всё те же трое наголо бритых здоровяков всё в тех же чёрных мундирах.