Самойлов, довольный своей аллегорией, молчал, а я просто спросила:
— А как же остальные люди?
Крючков встал — высокий, статный, — заложил за спину руки и неторопливо пошёл вокруг стола в мою сторону.
— Оглянитесь в прошлое, — сказал он лекторским, почти отеческим тоном. — Загляните далеко за его горизонт, в период самого становления человека, к самой точке бифуркации. Обезьяна взяла камень. Что она сделала дальше?
Я молчала. Ответ был очевиден, и я не хотела его произносить.
— Она не заточила палку. Она раскроила череп соседа. И с тех пор этот камень — наше единственное истинное наследие. Всё остальное — религии, идеологии, деньги — просто более сложные формы того же камня. Старое человечество — это машина по производству трупов, работающая на собственной продукции, и наша задача — не чинить сломанный механизм, предназначение которого — ломаться. Наша задача — построить новый. Из других материалов и по другим чертежам.
«Построить новую, более совершенную машину по производству трупов», — горько усмехнулась я про себя. — «Это была почти оговорка… почти».
Но, признаться, мысли о том, что человечеству пора бы уже сгинуть, частенько заглядывали в мою голову, однако слышать их от высокопоставленного военного, члена высшего органа Ковчега… Это было странно, почти чудовищно. А самое ужасное — я теперь видела чёткую, как лезвие, параллель. Между этим генералом и тем андроидом-человеконенавистником, некогда разлагавшимся от облучения внутри покинутой базы на Дактиле. Их философия сходилась в одной точке, вот только один был палачом-фанатиком, а другой — палачом-рационалистом.
Не найдясь что возразить, я спросила:
— А вы что же, уже не люди? Чем вы отличаетесь от них? Только средой обитания и воспитанием.
Крючков завершил круг, остановившись у меня за спиной, и его тень накрыла меня.
— Наше общество — это не утопия, — сказал он ровным, металлическим голосом. — Это протокол выживания вида, очищенный от ошибок предыдущей версии. У нас нет ваших болезней — веры, жадности, иррациональной жестокости, чувства собственного превосходства. Есть цель. Функция. Каждый — деталь в механизме, строящем здесь, на этом камне, не «рай». Мы строим плацдарм для человечества, которое достойно продолжить путь. Всё остальное — статистическая погрешность эволюции.
«Функция — держать руки за спиной», — подумала я. — «Функция — затолкать в глотку пилюлю… и никакой жестокости. Можно низвести человека до функции муравья, но при этом не получится ни хороший муравей, ни хороший человек. Кажется, этих прописных истин Крючков не читал».
— А те, кто под землёй? — выдохнула я вслух, хватаясь за эту соломинку. — Они ведь не приняли вашу волю. Они выбрали другой путь.
Крючков, собравшись было сесть, задержался на полпути. Взгляд его стал острым, почти одобрительным — как у преподавателя, заметившего у студента проблеск мысли.
— Прекрасное наблюдение. Верно, они выбрали свой путь — и мы предоставили им эту возможность, потому что у нас царит демократия. Здесь воля большинства определяет дальнейший путь, а меньшинство получает выбор. В отличие от Конфедерации, мы не окружаем несогласных блокадой и не травим их газом. Мы просто проводим границу. По одну сторону — будущее, по другую — свобода выбора. Они выбрали свободу. Пиросу, с молчаливого согласия государств Земли, такой выбор не дали — и отказали в будущем.
— Кому отказали в будущем? — Вдоль спины моей метнулся быстрый холодок. — Что вы имеете в виду?
Крючков опустился в кресло, пробежался пальцам по сенсорной панели и обернулся к стене. Графики и схемы исчезли, и во всю ширь проекции развернулось изображение. На фотографии угадывался центральный бульвар пополуденной Ла Кахеты. Резные арки возвышались над извилистыми пешеходными дорожками, выкрашенными в ярко-оранжевый цвет. В стороне виднелась проезжая часть — совершенно пустая, что было дико и немыслимо в это время суток. Вообще, город на кадре производил впечатление вымершего — не было ни единой живой души.
Кадр сменился. Появились люди — военные, одетые в химические костюмы Армии Конфедерации и противогазы, с оружием в руках. Они деловито патрулировали широкий проспект, перекрытый стальными заграждениями. Перед самой оградой на асфальте зеленел военный гравилёт, сидящий на пузе.
От следующего кадра перехватило дыхание, а в животе зашевелился знакомый чёрный комок. На покрытой брусчаткой площади возле погасшего фонтана лежали продолговатые тюки, укутанные в чёрный пластик. Они были аккуратно уложены ровными штабелями. Новый кадр — и снова тела, лежащие вдоль одного из бесчисленных, украшенных цветочными узорами коридоров республиканской больницы…
Перед глазами запрыгали кровавые мушки — не воспоминание даже, а физиологическая реакция на слишком знакомый ужас, пережитый в коридоре интернатского корпуса. Запах крови, смешанный с извёсткой и страхом, ударил в нос, хотя в этом зале пахло только холодом и стерильностью. Я судорожно сглотнула.
На экране солдат в химзащите отмечал что-то в планшете, перешагивая через чёрный мешок. Рутинно — будто считал брак на конвейере.
— Зачем? — голос не слушался меня. — Для чего мне это видеть?
— Это хорошо известный вам город Ла Кахета. — Адмирал нажал на панель, и кадр сменился. — Город, в котором вам неоднократно доводилось бывать по… рабочим вопросам.
За баррикадой, перекрывавшей улицу, возвышался шпиль здания телецентра, а над ним, почти в недостижимой вышине, но кажущийся таким близким чёрный силуэт «Голиафа» заслонял Мю Льва, накрывая мир своей тенью. Вдоль обочины стояла бесчисленная вереница грузовиков, а военные в химзащите грузили в кузова чёрные мешки…
Следующий кадр показывал дымящиеся развалины какого-то здания в центре столицы… Обрушенный свод станции метро… Снова мёртвые тела на тротуаре у многоэтажного дома… Догоревший остов броневика возле дорожной баррикады.
— Это бойня, — голос прозвучал плоским эхом в собственной голове. — Откуда у вас эти снимки?
Адмирал Горячев нажал на панель, останавливая кадр на груде детских сандалий, высыпанной возле зелёного мусорного контейнера.
— Источник — Рихард Фройде, — сообщил адмирал. — Он прибыл на Пирос на «Голиафе» в составе «миротворческой миссии». Работал по медицинской части, не военный. И это его последняя передача. Он — причина, по которой «Опека» ещё дышит, и его нужно извлечь, пока его не упаковали в один из этих мешков.
«Подделка», — отчаянно цеплялся разум, отказываясь принимать увиденное. — «Монтаж. Пропаганда».