Видеоизображения и даже видеозаписи подделать ничего не стоит. Вот только зачем? А главное — кто осуществил эту подделку? Россы — чтобы заманить меня на Пирос? Не похоже, ведь я и так у них в кармане… Кто-то через связного или агента, чтобы заманить на Пирос россов? Вот это вполне может быть.
Но… мой позвоночник знал правду. Он ныл той же старой, знакомой болью, что и в опустевшем интернате. Я видела уже знакомую картину, которую наблюдала регулярно — это был почерк системы, для которой жизнь — просто переменная в уравнении. И на Пиросе переменных оказалось слишком много — а потому их решили… обнулить.
— По нашим данным, — голос Горячева был хриплым, будто скрип ржавых петель, — для «зачистки» Ла Кахеты от повстанцев был применён тактический психотропно-цитотоксичный агент «Спокойствие». Официально — для минимизации потерь при штурме. Фактически — для тотальной зачистки территории. Сто сорок тысяч трупов. И миллион беженцев, которых никто не ждёт.
— Это… геноцид, — едва слышно прошептал Агапов — будто боялся, что это слово материализуется прямо в зале. — Я всё ещё уверен, что нам нужно обнародовать это в средствах массовой информации Сектора. Мир должен знать.
— Профессор, мир только что продемонстрировал, что он с этим делает. — Крючков даже не повысил голоса, но каждое его слово было как плевок. — Он хоронит в безымянных рвах и стирает из репортажей, а наша информация станет ещё одной теорией заговора для маргиналов. Мы не станем кричать в стену — вместо этого мы будем строить укрытие. И я не изменю своё решение относительно проекта — он закрывается на неопределённый срок…
Экран заполнило небо. Тяжёлое, пыльное, почти оранжевое, на фоне которого сквозь дымную пелену проступал знакомый громоздкий силуэт — «Голиаф», нависший над горизонтом. От него тянулись к земле едва заметные пунктиры — десантные капсулы, словно мошкара, мечущиеся по пути к поверхности.
А затем в кадр влетели маленькие пятнышки истребителей. Юркие и быстрые, они шли на линкор с двух сторон — не строем, а вразнобой, как деревенские мальчишки, которые решили закидать камнями матёрого уголовника. А «Голиаф» даже не шелохнулся — просто выпустил в них рой перехватчиков.
Один истребитель вспух оранжевым шаром и рассыпался в воздухе. Второй клюнул носом и, волоча за собой дымный шлейф, ушёл вниз, к земле. Третий лопнул белой вспышкой — ПВО линкора работало спокойно, методично, как молоток.
Но последний истребитель прорвался, приблизился и огненной иглой воткнулся в бок корабля, которому этот удар был, что слону дробина.
Крючков нарушил молчание и прокомментировал:
— Повстанцы успели поднять звено истребителей до того, как десант конфедератов вернул себе космодром. Но им было нечего противопоставить такой огневой мощи.
Голубое небо на экране сменилось серым асфальтом. Солдаты в химзащите рутинно таскали чёрные мешки, забрасывая их в открытые грузовики. На присыпанном пылью тротуаре лежали бойцы с нашивками «Фуэрцы дель Камбио» — бледно-серые, наполовину раздетые, в нелепых позах, глядящие пустыми глазами в небо. А ещё — обычные люди в гражданской одежде, которых было намного больше, чем бойцов боевого крыла профсоюза, который когда-то создавал Альберт Отеро… И снова мешки всех размеров — большие, средние, маленькие… Кто же нашёл свой конец в этих маленьких мешках?
— Этого не может быть, — наконец выдавила я из себя. — Эти кадры — ненастоящие.
Крючков вздохнул и сжал губы. Впервые за всю беседу в нём промелькнуло что-то человеческое. Или мне только показалось?
Адмирал Горячев подал голос:
— Волкова, теперь вы понимаете, что они сделают с нами, если доберутся сюда? Проект «Чужие среди нас» с его массовыми арестами покажется утренником в детском саду. Этим существам нельзя было давать технологии гиперперехода. Им нельзя давать технологию кваркового синтеза. Они и те, кто теперь их контролирует, всё используют во вред тем, кого из раза в раз назначают врагами…
В чём-то он был прав, этого не отнять. Хоть за всеми этими ужасами в итоге стоит тот, кто отдаёт приказ, никакой конечной роли это не играло — люди и внедрённые псионики работали заодно. Они вместе двигали рычаги этой машины, созданной для управления человечеством. Управления — а если привычные схемы давали сбой, то уничтожения. Незначительный нюанс заключался лишь в том, что с какого-то момента у рычагов машины появилась ещё одна пара рук — длиннопалых и иссиня-бледных.
— Вы хотите, чтобы я туда вернулась. — Я констатировала факт — ледяная ясность вытесняла всё — и шок, и ужас. — Но почему именно я?
— Вы знаете местность. — Крючков начал загибать пальцы. — Вы — живой детектор пси-агентов. Вы умеете за себя постоять. Но главное — у вас нет выбора. — Он откинулся в кресле, демонстрируя, что дискуссия окончена. — Группа уже готова и будет ждать на космодроме, а вы получаете форму и статус временного контрактника службы безопасности. Челнок вылетает через три часа.
— Три часа? — Я затравленно оглянулась на Агапова — он с напускной сосредоточенностью изучал голограмму на столешнице перед собой. — Мне нужно проститься. Хотя бы…
— Все необходимые прощания за вас уже состоялись, — парировал Крючков без колебаний. — Ваши друзья будут в безопасности, под нашим пристальным вниманием.
Ясно-понятно… Софи в своей квартире, Вася в своей теплице, Ваня в своей банке — все они были теперь не просто моими друзьями. Они стали заложниками, гарантией того, что я не свалю с Пироса в закат, а вернусь, как послушная собачонка с тапочками в зубах. И самое мерзкое — я знала, что они не в обиде. Они бы вызвались сами, сказали бы: «Лиз, лети, мы тебя прикроем», и от этого было только гаже — ведь их благородство делало мою клетку ещё теснее.
— Волкова, Агапов, вы свободны. — Крючков даже не взглянул на нас, перелистывая голограмму повестки заседания. — Владимир Алексеевич, вы берёте на себя сопровождение и подготовку. На вас — все риски срыва.
Затем он обернулся к молчавшей всё это время женщине в халате:
— Доктор Островская, завтра всех сюда, нужно принимать решение по конверсии избытков флота. А пока… Что у нас дальше на повестке?
— Вопрос цианобактерий, господин генерал, — бархатным голосом ответила женщина-учёный.
— Бактерии, бактерии… — Крючков устало протёр глаза. — Я обязан присутствовать?
— Лучше привыкайте сейчас — нам этим ещё долго заниматься, — заметил физик Самойлов. — Нашим детям — тоже. И внукам…
Разговор о ста сорока тысячах трупов был закрыт, и теперь на повестке совета стояли бактерии. Следующая глава в истории человечества писалась без нас, а про меня уже забыли — словно облитая ледяной водой с ног до головы, я поднялась с места и поплелась к выходу из зала.
— Лизавета, подождите меня возле лифта, — донёсся дребезжащий голос Агапова — его слова звучали не просьбой или приказом, а мольбой о последнем шансе на искупление.