— А что, быть может, именно в этом всё и дело? — Василий задумчиво почесал затылок. — Человек закаляется и становится лучше, когда ему трудно. Когда над ним висит какой-то меч — будь это внутренний цензор, какой-нибудь страх упасть в собственных глазах, моральный компас или ещё чего… Внешние факторы работают ещё лучше — даже если такой фактор находится глубоко под землёй и не показывается на глаза. Главное, чтобы он периодически напоминал о себе.
Идеальное общество…
Стена над столом мерцала, выдавая очередное сообщение старика, заточённого в контейнере:
«Идеальное общество — это когда нет ни начальников, ни подчинённых, а есть одни советчики. И все они советуют тебе работать забесплатно».
А я вдруг подумала:
«Кто же нужен идеальному обществу? Учитель, врач, пекарь, художник… А что я умею, кроме как калечить людей? Ведь я вижу прохожего — и машинально ищу уязвимые места: сонная артерия, солнечное сплетение, пах… Все мои таланты — это мстить, но что я могу в мире, где некому мстить? Что я дам этому «раю»? Свои руки, которые помнят вес пистолета лучше, чем испечённого хлеба?»
Василий что-то говорил про баклажаны, но я уже не слушала. Я смотрела на свою руку — новую, живую, хрупкую.
… — Мне нечего тут делать, — сказала я тихо, почти себе под нос.
— Что? — отвлёкся мой друг.
— Ты можешь посадить дерево, — голос мой звучал хрипло, без эмоций. — Агапов может вычислять орбиты. Даже Ваня в своей банке может сочинять притчи. А я… я тут лишний винтик. Больше того — я винтик от разобранной гильотины, но в раю для гильотины нет работы. Мой профиль — это находить слабые точки и давить на них, пока не хрустнет. И какой прок от этого здесь?
— Тоже мне, удивила, — заметил Вася и откинулся на белоснежном пластиковом стуле. — У беспокойных людей вроде тебя вечное шило в заднице. Таким, как ты, нигде нет места — потому что ты в этом уверилась. И я знал, что ты, встав с постели, будешь порываться сбежать… Может, у тебя уже есть идея, куда и на чём? А то отсюда, вообще-то, не на чем улететь.
Я задумчиво потёрла подбородок.
— Мы могли бы использовать твоего «Разведчика», — неуверенно обронила я. — Он ведь здесь? Они забрали его с астероида?
— Какое там! — Он махнул рукой. — «Разведчика» я сдал «Системе». Еле успел к отлёту этих чертей, а то так бы и остался дома. Теперь, правда, и сам не знаю, зачем увязался за вами. Моча мне тогда в голову ударила… Улететь на «Разведчике», — хохотнул он чуть погодя. — За сто световых лет у нас на нём гальюн переполнится.
— И что мне теперь делать? — спросила я, почувствовав вдруг какую-то отрешённость, оторванность от мира.
Легко отворачиваться от всего и всех, когда привычное окружение рядом — только руку протяни. Совсем другое дело, когда мир отвернулся от тебя самой. «Особенно, когда рядом нет единственного человека, который придаёт всему смысл», — подумала я, глядя на третий, пустой стул. Почти физически я чувствовала её отсутствие, словно фантомную боль в ампутированной конечности.
— Если ты о работе, не переживай — мы тебя куда-нибудь пристроим, — заверил Василий. — Завтра со своим старшим поговорю, что-нибудь придумаем.
— А ты кем здесь трудишься, кстати? — удосужилась поинтересоваться я наконец.
— Садовником работаю. — Он просиял и потёр ладони. — Я здесь намного ближе к своей мечте, чем когда-либо! Узнай узкоглазый Шен об этом, он бы, наверное, под землю от зависти провалился!
«Как мало нужно некоторым для счастья», — подумала я. Странный человек передо мной обладает спецподготовкой, всегда собран, готов к любому повороту событий и никогда не задаёт вопросы. Под этими добрыми глазами, простыми чертами лица и щуплой фигурой скрывается настоящая машина для убийств, способная за минуту обезвредить взвод. А мечтает он о том, чтобы его баклажаны не поели слизни… «Чёрт подери, я ведь, оказывается, ничего не знаю о нём, кроме того, что его мечта — торчать в огороде кверху задницей от зари до заката. Я даже фамилию его не знаю! Для меня он всегда был просто Василием».
А какая мечта у меня? До конца своей жизни выпалывать сорняки и поливать баклажаны совершенно не улыбалось. Это — не моя мечта. Моей мечтой было сбежать с Софией куда глаза глядят, но её рядом нет, а мой путь к нормальной жизни пролегал ещё через добрый десяток сеансов реабилитации, из которых я несколько часов назад с трудом пережила первый. Да и то, скорее всего, я себя обманываю, и никакой мечты у меня нет и быть не может…
— Скажи, Василий, а где Софи? Агапов говорил что-то про какого-то Горячева и его группу, — припомнила я слова профессора. — Она примкнула к военным?
— София — беспокойная душа, прямо как ты. — Вася залпом допил свой чай и крякнул. — На месте ей сидеть невмоготу, вот и подалась в рейд. Благо, на камне она себя показала бойцом — за минуту освоилась с роботом, вытащила попавших в окружение ребят, а потом и тебя с того света достала.
— И когда она вернётся?
— Без понятия, — пожал плечами Вася. — Меня не посвящали.
Вот и выходит, что я отсиживаюсь здесь, в относительной безопасности, а она… Она снова там. В неизвестности, и я даже не знаю, жива ли.
Ну что ж, переждём. Шаг за шагом, минута за минутой — вперёд. Двигаться, даже если эта дорога ведёт в никуда. Ждать. Ориентира не было, была лишь спасительная верёвка, сброшенная в пустоту — и где-то там, в кромешной тьме, на той стороне, держалась Софи. Она не упадёт, пока я держу. А я… всё ещё не разжала пальцы…
Глава IV. Чужие тайны
Девятое марта две тысячи сто сорок пятого. Мой второй визит под этот купол, и впервые — не как инвалид на прогулке, а как сотрудник. Цифра в табеле, единица полезной биомассы. И эту иллюзию тут же попытался испортить тридцатисантиметровый металлический шар. С небрежно намалёванной на боку четвёркой, он перемигивался всеми огнями и выл пронзительной сиреной — так, что закладывало уши, вышибая из памяти все наставления Василия перед сменой.
— У меня башка сейчас взорвётся! — взвыла я, отчаянно тряся оглушающий кошмар на вытянутых руках. — Вася! Он не вырубается!