Она кивнула — чисто мышечный спазм, — а взгляд остался пустым, прикованным к внутреннему кошмару. Лицо было влажным и бескровным, как у покойника.
— Прибываем, — тихо сказал Василий.
Я обернулась.
Впереди выплывал из пустоты огромный серый камень, и на его щербатой поверхности, словно проявляясь на плёнке, проступал чёрный прямоугольник — входной шлюз. Маскировочное поле растворялось по мере нашего приближения — чем ближе, тем явственнее проступали гигантские створки портала.
Корабль затормозил, меня потянуло вперёд, а Софи захрипела, ловя воздух ртом, как рыба на песчаном берегу.
Я обхватила её голову, прижала к своему плечу, начала гладить по волосам, по мокрому лбу. Я шептала ей, как ребёнку:
— Всё нормально… Мы бывали и не в таких передрягах… Помнишь тех стрекоз? А урода того безглазого?.. И ничего, выбрались же. Выберемся и здесь… — Я говорила это в пустоту, в её мокрые волосы, самой себе в утешение, и слова даже мне самой казались фальшивыми, как монеты из жести. — За нами присматривают, ты ведь сама говорила. За нами приглядывают…
Врата росли, заполняя собой весь обзор, а астероид превратился в стену, в мир. Прямо перед нами мелькнул, прочертив молнию, истребитель и исчез.
И тогда врата пришли в движение. Медленно, величаво, две половины чёрного прямоугольника поползли в стороны, а за ними засверкал, переливаясь нефтяными радугами, ионный барьер. Он был похож на мыльный пузырь неземной красоты — хрупкий, обещающий глоток воздуха и хранящий тайны, что станут буквами на наших надгробиях.
Внутри каменной полости парили два металлических серпантина — стыковочные дорожки. У одного из них, как раненая птица, висел маленький истребитель на ремонте — с открытым люком, выпотрошенным двигателем и хаосом из шлангов и ящиков с инструментами. Сцена будничного быта в сердце зла.
Мостики-серпантины упирались в огромную площадку у скальной стены. В стене же зиял прямоугольный проход, залитый голубым светом, а на площадке замерли несколько чёрных силуэтов.
И в тот миг, когда шипящий воздух прорвался сквозь разрыв барьера за корпусом нашего корабля, я рванулась за кресло Василия.
Ладонь впечаталась в большую, ало-красную кнопку — глаз циклопа на лбу неподъёмного ящика. Под пальцами щёлкнуло — и кнопка необратимо ушла внутрь конструкции, а дисплей вспыхнул, и по нему помчались, спотыкаясь и наскакивая друг на друга, бешеные зелёные цифры — шифр нашего спасения… или приговора.
Свершилось. Немой крик маяка прорезался в пустоте.
Снизу, из-под серпантина, навстречу кораблю поползли массивные захваты, «Р-13» дёрнулся, схваченный стальными челюстями, и теперь я видела их чётко: группу в аспидно-чёрной броне, в хищных шлемах, с оружием с кроваво-красными кристаллами на стволах. Часть отделилась и зашагала по мостику к нам.
Внутри ангара была гравитация — слабенькая, обманчивая, — и тело отозвалось тяжестью, прилипая к полу. Зажглась лампа в кабине, я пригнулась и спросила сквозь зубы:
— Что делать?
— Хрен знает, — Василий пожал плечами, глядя на приближающихся. — Посмотри на них. Нам с нашими пукалками тут ловить нечего…
Коммуникатор зашипел:
— Экипаж! На местах, готовиться к досмотру!
В глубине коридора засвистела пневматика, открывая наружный люк. Деваться было некуда, я встала во весь рост напротив входа, прислонившись спиной к тёплому корпусу маяка, и скрестила руки. «Будь что будет».
Из коридора выплыл первый боевик — ствол его оружия смотрел прямо на меня, — а за ним — ещё трое, и в кабине моментально стало тесно. Различить людей было нельзя — лишь у одного наплечники были тёмно-бордовыми, а не чёрными. Командир.
— Кто капитан? — в подтверждение моих слов спросил он.
— Я, — отозвался Василий. — Вы кто? Почему задержали нас?
— Вопросы задаю я. Что делаете здесь?
— Разведка. «Система» ревизию назначила…
— В экипаже — двое. Кто она? — Он кивнул на меня.
— Консультант по… э-э… геологии…
— Бред. — Командир сделал шаг вперёд, и его шлем повернулся к маяку за моей спиной. — А это что? Бомбу привезли? — Призма острой холодной гранью упёрлась мне в живот. Два других ствола направились на Софи и Василия. — ВСЕ! РУКИ ЗА ГОЛОВУ! БЫСТРО!
Софи подняла руки, а лицо её было уже не белым — почти голубым. Василий попытался что-то сказать: