— Я чуть не убила тебя утром, когда тот голос в голове… — сипло начала я, но осеклась. — Мы же строим костёр из собственных костей и приглашаем друг друга — «садись, будет тепло». Это не очищение, Софи. Это аутодафе.
— Ты думаешь, я не вижу всего этого? — Её голос прозвучал прямо возле уха — она приблизилась так, что я чувствовала её дыхание. — Ты думаешь, я не боюсь? Боюсь каждый раз, когда ты смотришь куда-то сквозь меня, когда в твоих по-детски светлых глазах эта… пустота. Я боюсь, но это… это наш путь. Единственный, который остался. Мы сжигаем страх, свой страх друг перед другом…
Я отстранилась от неё к холодной двери.
— Страх друг перед другом, — прошептала я так, будто признавалась в ереси. — Это всё? Весь космос горит, миры гибнут, за нами охотятся призраки, а мы тут… сгрызаем друг другу губы, чтобы не бояться собственных отражений? Софи… Это ведь не пиролиз. Мы гниём, запертые друг в друге. И ты… хочешь сгнить вместе со мной?
Мысли судорожно метались, точно мотыльки в банке:
«Она видит. Видит пустоту во мне, и всё равно идёт в неё. Она говорит: «Я боюсь тебя», а потом целует в окровавленные губы. Она говорит — если уж бояться, так только тебя. Последний, извращённый акт свободы — выбрать форму своего рабства».
Со странной улыбкой, в которой читались горечь и безумие, она прижалась лбом к моей ключице, и всё её тело содрогнулось — короткой, подавленной вибрацией, как у провода под напряжением. «Или это содрогнулась я?»
— Да! — шёпотом воскликнула она, будто боялась, что услышат посторонние. — Пусть гниём, лишь бы вместе. Пускай горим — лишь бы ты была последним, что я увижу. Это намного лучше, чем тишина… Ты боишься меня убить, да? Так убей, шагни навстречу страху! Но сделай это своими руками. Не оставляй меня на растерзание тьме, которая и снаружи, и внутри. Дай мне смерть. Свою…
Неожиданно, с отчаянной силой схватив мою руку, она прижала биотитановый хват к своему горлу, сжала пальцы вокруг тонкой шеи.
— Они помнят, как это делается, — сдавленно произнесла она. — Дай им сделать то, чего ты боишься — и освободи нас обеих.
— Ты предлагаешь мне отправить тебя прямиком в ад, — дрожащим голосом произнесла я.
— Мы уже в аду, Лиза, — выдохнула она мне в лицо. — Ад — это не пламя. Это абсолютный ноль и вакуум, в котором замерзает крик. Тишина, в которой слышно, как трескается твой собственный разум. А наш огонь… это ведь не наказание. Это единственное, что греет в этом ледяном вакууме, но… ты можешь его потушить. Освободить нас.
Я не отняла руку, мои пальцы всё ещё обнимали хрупкую арку её шеи. Я чувствовала биение сонной артерии, ритм её жизни — той, которую она предлагала мне оборвать. В тот же миг внутри конструкции, в сервоприводах зажглась невидимая вибрация — ответ на давление. Механизм был готов выполнить команду, которую я ещё не отдала.
А ещё я чувствовала тончайший, высокочастотный тремор, бегущий по её коже — лихорадочное, почти экстатическое ожидание. Тело её уже сдалось, оно ждало финала. Жаждало.
Пальцы, ждущие приказа, двинулись навстречу друг другу, Софи напряглась каждым мускулом, задержала дыхание и даже приподнялась на цыпочках, подставляясь под удушающую петлю.
Она вожделела этого, застыв в предвкушении. Она становилась мной — той самой, что когда-то выстрелила себе в висок. Той самой, что дёрнула рычаг открытия грузового отсека посреди пустоты. А я вспомнила Рамона — горячие тиски, что сдавливали мою шею, когда он переставал быть человеком. И глаза… которые снова вернулись…
Софи изменилась — и я увидела в ней ту, которую ненавижу больше всего на свете.
Себя.
Отпустив её горло, я рванула её на себя, впилась в неё так, будто пыталась сжать в кулак её пепел, пока его не разметал ветер. Чувствовала каждый позвонок, каждую рёберную дугу под тканью — этот хрупкий остов, на котором когда-то держалась Софи, выдерживая пламя ада. Я трясла его, трясла изо всех сил, пока её зубы не застучали — те самые зубы, которыми она впивалась в меня прошлой ночью.
— Нет, — выдохнула я ей прямо в лицо — чужим, низким, хриплым голосом, вырванным из самого нутра. — Нет! Всё, довольно!
Она обмякла в моих руках, и глаза её были стеклянными от шока. Я отпустила её, и она отшатнулась, ударившись плечом о холодную сталь шлюза.
— Лиза… — беззвучно шевельнулись её губы.
— Молчи! — Я сделала шаг назад, отрезая себя от неё этим движением. Всё тело дрожало — и от адреналина, и от того, что едва не случилось. — Просто помолчи…
Мы стояли так, прижавшись к холодной стали по бокам узкого прохода возле двери, за которой лежала немая, бесконечная могила вселенной, а я смотрела на её шею, на которой через час проступят синяки. На свои мехапротезы — на эти инструменты, которые знали только два движения: сжать или ударить. И впервые за долгое время мне захотелось их оторвать…
Мы не исцелились, мы не были двумя половинками целого. Мы были ранами, прижатыми друг к другу, чтобы не истечь в одиночку, и теперь любое прикосновение будет отдаваться этой болью — а лица друг друга мы будем видеть сквозь пелену саморазрушения…
Мы вернулись в рубку молча — каждая в свой кокон.
Корабль вращался, выжимая из пространства жалкое подобие силы тяжести, и время внутри текло так же неестественно — густое, тягучее. Мы провели его в спорах и гробовом молчании, но ясности не прибавилось — только горечь, как осадок на дне, от осознания нашего общего безумия. Чего стоила бумажка «Системы-Ресурс» против реальной угрозы? Эйфория старта давно выгорела, сменившись липким, нарастающим напряжением, с каждой минутой мы замедляли ход, и неизвестность сжимала горло тисками.
Василий устало протёр лицо.
— Ну, кому тонуть — того не повесят. Авось, кривая и вывезет, нечего носы вешать! Кто-нибудь хочет пропустить стаканчик? Надо бы горло промочить…
Я отказалась молча, а Софи, увидев появившуюся из-под панели стеклянную поллитру с мутной жидкостью, скривилась: