Её рука легла мне на шею, пальцы вцепились в волосы, и я вдруг решилась на то, чего не смела сделать раньше. Моя рука — не ладонь, а инструмент, холодный биотитановый захват — скользнула под её юбку, на кожу, трепещущую под тонким слоем белья, и она вздрогнула — не от отвращения, не от холода, а в ошеломлении. В шоке от того, что прикосновение было одновременно и желанным, и невыносимым. От того, что оружие, которым вырывали сердца, может изображать нежность.
В неё входил металл, который час назад ломал кости, и она знала это. Знала — и не отстранялась.
А мне стало не по себе — я касалась жизни тем, что было создано для смерти, и не могла остановиться. Ведь если остановлюсь, останется только тишина — и в тишине зазвучат её слова:
«Я боюсь тебя…»
Неожиданно вдалеке забился акустический пульс, и пульс этот, чужой и наглый, ворвался в нашу трещину, заполнил собой тишину страха, вытесняя её и примешиваясь к нашим тихим стонам. Звуковая волна, отскакивая от щербатых развалин, выраставших из затопленной прибрежной полосы, запрыгивала в пролом окна, отчётливо резонируя от пустых стен. Звук вёл себя как захватчик, заполнял все пустоты, все углы, как вода — без спроса.
Далеко на берегу, на холме, возле дороги, тянущейся вдоль серпантина, горели габаритные огни. Кто-то врубил музыку на всю катушку, и она сотрясала окрестности биением невидимого сердца — к которому тут же подключились барабаны и рвущая душу электрогитара. Тяжёлый металл наполнил собою воздух над водой. Он был гуще тумана, им можно было дышать, как ядовитым газом.
Голос взял верх над музыкой, оседлал её вступлением:
So save me…
(Так спаси же меня…)
А затем мелодично запел-закричал с надрывом хорошо заточенного ножа:
Here's a hammer, build a ladder,
(Вот молот, строй свою лестницу,)
it's a long way up to Heaven.
(до Небес — твой путь неблизок.)
If I dig, it might take as long,
(Если копать — займёт, наверно, столько же,)
but maybe in Hell, that's where I belong…
(но, может, мне и место — в Аду…)
… Руки Софи наконец раскрепостились, но мы даже не раздевались — в этом не было нужды. Не было в этом и ни капли сладости. Мы молча пытались выжечь страхом другого рода тот животный ужас, что застыл в её глазах в переулке после бойни. Заменить страх передо мной страхом потерять себя в этом тёмном, грязном, безнадёжном соединении. Мы не снимали одежду — мы сдирали с себя последние намёки на человечность, чтобы то, что было под ней, не могло больше предать нас иллюзией, что мы — люди, а не два сгустка боли, ищущих друг в друге форму, погружаясь друг в друга всё глубже и глубже…
… Seven days and seven nights
(… Семь дней и семь ночей)
avoiding heat from the fires,
(укрываюсь я от жара пожарищ,)
and I have walked this path before,
(и этой тропой я шла уже,)
I am afraid I'll lose it all.
(боюсь, что потеряю всё.)
Somebody, save me! Somebody, save me…
(Кто-нибудь, спаси меня! Кто-нибудь, спаси же меня…)
I've been trying so hard, but I can't see that far,