Ливнёвка закончилась столь внезапно, что я едва не свалилась с многометровой высоты — Софи успела ухватить меня покрепче и уберечь от падения. С отвесного обрыва вода с шумом обрушивалась вниз, в искусственный каплевидный залив, а на горизонте над куцыми кустами и редкими деревьями всё так же безмятежно мерцало огромное тёмное море…
По ушам ударил уже знакомый незримый и неслышный камертон, зазвенел вибрацией в черепе, и я поняла — они уже близко.
— Они не отстали, Софи, — сказала я. — Они всё ещё гонятся за нами, я это чувствую.
— Надо спуститься, тут сбоку есть лестница, — неуверенно пробормотала она, глядя вниз, в журчащую и шелестящую тьму.
Позади, на мосту, пронзительно заскрипели тормоза, и очертания антрацитовой машины замерли под иссиня-чёрным небом.
— Надо прыгать, — выпалила я, схватив её за плечи. — Это единственный выход.
— Тут высоковато…
— Нам нечего бояться, — сказала я, глядя ей в глаза, — потому что мы вместе.
Секунда сомнений отразилась на лице Софи, но во взгляде её уже не было того страха, что я видела несколько минут назад. Было нечто иное, чему я не знала названия. Она уверенно кивнула, мы схватились за руки, взяли короткий разбег и, посильнее оттолкнувшись от бетонного края, сорвались в пропасть…
Мокрые волосы облепили плечи, было прохладно, но нас одаривало робким теплом едва тлеющее кострище. Привалившись к потрескавшейся бетонной стене, мы сидели под замызганным покрывалом. Софи, дрожа от холода, прижималась ко мне, а я снова пыталась её согреть. Ноги её были ободраны кустами, ссадины ныли после заплыва в солёной морской воде, но она стоически держалась, не издав ни звука.
— Софи, — спохватилась я, порываясь вскочить с места. — Твоя игрушка нас выдаст!
— Ты про нейр? — отозвалась она. — Не волнуйся, я его выключила ещё на дискотеке. Когда-то позаботилась о размыкателе… Вот здесь, под зубом.
Во тьме она указала пальцем на десну…
Пятый этаж заброшенной гостиницы — второй, если считать от уровня моря, — торчащий над водой, продувался прохладным морским ветром насквозь, что, впрочем, не мешало местным бездомным использовать его в качестве убежища. Они обустроили себе здесь жилище, обложились картонками, натаскали дров с помощью невесть где украденной лодки, и когда мы с Софи, запыхавшиеся, мокрые до нитки, вылезли из затопленного лестничного пролёта, они нисколько не удивились.
Их было четверо — трое заросших мужчин и одна худая, словно спичка, женщина. Привыкшие ко всему, на нашу просьбу остаться на ночлег они просто пожали плечами, выдали нам покрытое какими-то пятнами покрывало, предложили свою бормотуху, а после нашего отказа продолжили пить её, как ни в чём не бывало. Грязные и ободранные, они не пытались с нами заговорить, не собирались нас грабить или убивать — они просто сделали вид, что нас нет. Ни нас, ни остального мира для них, наверное, уже давно не было…
— Оно всё это время выжидало, — пробормотала Софи. — Подкрадывалось, искало нас. Теперь у него есть… сообщники. Люди с оружием. Неужели оно нас в конце концов найдёт?
— Не знаю, — тяжело вздохнула я. — Но мне кажется, я поняла, как оно нас находит. Оно чувствует эмоции — сильные, захлёстывающие. Оно настраивается на самое глубинное, что есть в нас — и во мне оно нашло страх. Ничто во мне не было столь сильно, как страх… Никогда. Никогда до последних дней — когда я повстречала тебя, — и теперь этот страх… имеет вектор. Оно как-то настроилось него и идёт по следу.
Софи прижала ладонь к моей груди — и я вздрогнула. Кажется, она хотела убедиться, что сердце ещё бьётся.
— А что ты ощущаешь сейчас? — спросила подруга, взглянув мне в глаза. — Ты чувствуешь страх?
— Не знаю, — ответила я, глядя сквозь прямоугольную дыру окна наружу — где-то там, скрытый во тьме, возвышался полузатопленный маяк. — Я не знаю, Софи. Я отдам за тебя жизнь, если потребуется. А если это неизбежно — мне нет никакого смысла бояться неизбежности.
— Я не хочу, чтобы ты отдавала за меня жизнь, — тихо сказала она.
— А я не хочу, чтобы ты выбирала между мной и нормальной жизнью. Выбор-то пока ещё остаётся. Ты ещё можешь вернуться домой… Но если откажешься от нормальной жизни, тебя здесь ждёт это… Не дом, а холод, плесень на стене и чужое покрывало… А завтра будет утро, и придётся вставать. И рисковать.
— Но ведь это тоже жизнь, — заметила она.
— Жизнь… Это опасная вещь, я успела в этом убедиться. Кому-то приходится её отдавать. — Перед глазами пронеслась вереница лиц близких, которых больше не было рядом. — И это тоже неизбежность, которую нет смысла бояться.
— А я боюсь, — прошептала Софи. — Но пока мы здесь, я не отпущу. Попытаюсь оградить тебя от… твоего страха. И они нас тут не найдут…
— Очень на это надеюсь, — негромко сказала я.
Шли секунды. Полусидя у стены, я старалась отогнать мысли о погоне, от которой мы затерялись — по крайней мере, я надеялась на это — считанные минуты назад, и размышляла о том, сколько же можно убегать. И как далеко.
Её дыхание у моего плеча было неровным, напряжённым. Измотанная, она не спала, вслушиваясь в ночь — не затарахтит ли в отдалении лодочный мотор, возвещая приближение людей в чёрном.
Я почувствовала, как её пальцы нащупывают моё тело под мокрой майкой, под промокшими насквозь штанами — словно бы не лаская, а проводя проверку. Инвентаризацию. «Ты цела? Одним куском? Ещё не рассыпалась в прах?»
И я ответила — не словом. Я повернула голову и нашла её губы в темноте. Они были сухими, потрескавшимися от солёной воды — такими же, как и мои. Мы шумно и не скрываясь целовались возле грязной стены в бликах догорающего костра на глазах у всего мира, который нас не видел. На глазах у бомжей — и нам было плевать, плевать ли им. Под звёздами, которым было всё равно.