Кого-то я поджидала у дома, чтобы затем расстрелять в упор прямо в машине. За кем-то следила по пути с работы, а затем вспарывала брюхо катаной в тихом и безлюдном месте. Я обожала частные дома, ведь вокруг, как правило, не было лишних свидетелей. Нужно было лишь постучаться в дверь и жалобным голосом попросить: «Помогите, дайте что-нибудь поесть, пожалуйста».
С теми, кто жил один, было ещё проще — я нападала исподтишка, оглушала, а затем с помощью хирургических щипцов и костных кусачек, лежащих в багажнике «Хускварны», выдёргивала все зубы, словно в стоматологическом кресле. Если подонок доживал — переходила к суставам. Пальцы, запястья, локти, плечи, колени… Треск рвущихся связок отмерял шаги к логичному завершению процедуры — к болевому шоку. Иногда, чтобы продлить удовольствие, я начинала с суставов. Хруст хрящевой ткани был музыкой, которую хотелось слышать.
А ещё — звуки их страданий. Они кричали, рыдали, умоляли, предлагали деньги и разбрасывались именами известными и незнакомыми, но меня всё это не брало. Машина смерти вышла на полные обороты и перемалывала в своих жерновах тех, кто давно этого заслужил, и эту машину нельзя было останавливать. «Хускварна», мой верный боевой конь, помогал избавляться от тел, а бездонные болота принимали в себя всё, не задавая вопросов…
В разрушавшейся от взвинченного пребывания под дьяволовым соком памяти оставались лишь рваные фрагменты и торопливые картинки. Чьё-то лицо в перекрестье прицела; мелькающие ветви и стволы деревьев в спринтерском забеге по зарослям… Ещё одно лицо — кричащее и рыдающее, с застывшим в глазах ликом смерти… Торопливо сгребаемые в наплечную сумку ценности и деньги… Рука со сжатой рукоятью катаны в замахе — и снова лицо, превращённое в кровавую кашу… Гулко булькнувшая под гудящими антигравами топь с едва идущими по ней ленивыми кругами…
Теряясь в ветвистой дельте реки, скрываясь в заброшенных домах, которых в этих местах было пруд пруди, и каждый раз меняя местоположение, я осуществляла правосудие и несла погибель. Я всегда носила маску, не оставляла отпечатков, а способ расправы старалась выбрать наиболее оптимальный. Всё, что мог вспомнить случайный свидетель — это безликий чёрный силуэт, растворившийся во тьме зарослей.
Острое лезвие резало тела, карабин «Истерн» отправлял меткие одиночные пули в головы и сердца, а кровавое марево застилало глаза. Я жила от жертвы до жертвы, коих в день доходило до полудюжины, и запах крови въелся в ноздри, в самое нёбо. Я чувствовала его повсюду, он пропитал меня насквозь — как и смесь дьяволова сока, который давал энергию и почти неограниченную силу. Давал взаймы, с каждой затяжкой забирая меня саму, моё будущее…
Галлюцинации прекратились. Не было даже снов во время коротких «подзарядок» на чёрных безмолвных волнах беспамятства — их место заняла кровавая реальность. В середине второго десятка пытать людей стало тяжело, это больше не приносило эндорфинов, и в какой-то момент я бросила эту крайне неблагодарную работу.
Но был один момент, который въелся в нервы и требовал повторения. Не сам акт убийства, а микроскопическая пауза между жизнью и смертью. Тот самый миг, когда в глазах гаснет не ужас, а сам свет. Я ловила его, как наркоман — кайф, и каждый раз проверяла: нет ли там, в этой пустоте, хоть капли того облегчения, что я видела в глазах рыжеволосой Ани четыре года назад в проклятом коридоре.
Ни разу. Только животный страх, ужас, непонимание, удивление. Значит, я на верном пути, и моё предназначение — это месть. Я была рождена убивать, и это было моим естественным состоянием. Всё остальное было пусто и незначительно…
Итого — двадцать восемь. Двадцать восемь предприимчивых граждан, решивших встать на скользкую дорожку, до которых всё-таки дотянулась рука правосудия. Они спустились на самое дно, чтобы заработать грязнейшим способом из всех возможных — на живом товаре. Ещё десять подонков успели затеряться в непролазных лесах или сбежать с Каптейна. Это несколько огорчало, но было вполне предсказуемо — сарафанное радио работало, новости о погибших ублюдках просачивались во внешний мир, и всё это не могло остаться незамеченным, но я всё же сделала немалую часть работы.
Впрочем, за моей спиной всегда стояла Элли Стилл. Тихая, сосредоточенная, не задающая вопросов и не дающая ответов. Забирая из тайника очередной компакт-кристалл с полным досье, связями, а порой и детальными картами, я в свою очередь тоже не задавала вопросов — и, наверное, именно поэтому наши контакты продолжались до сих пор…
Данила уехал сегодня утром. Забрав очередную сумку с уворованными деньгами и драгоценностями, он оставил мне пакет с патронами и съестным на несколько дней. Встречались мы раз в три дня в том же самом заброшенном доме на берегу одной из безымянных речушек дельты. Он заряжал батареи моего ховербайка портативным устройством, которое привозил в своём глиссере, пока мы возле костра пили чай и молчали о своём.
Как всегда, я ждала только одного — новой крови. Происходящее между убийствами не вызывало интереса — всё это было вынужденной тратой времени, чем-то досадным и томительным вроде необходимости спать. Данила же свою роль в моём деле выполнял исправно, получая от меня взамен всё ценное, что удавалось унести с очередной расправы — поначалу нехотя, но с каждым разом всё охотнее. Видимо, всё-таки нашёл, куда пристроить ценности покойников.
Сегодняшняя наша с ним встреча должна была стать последней…
Сидя на деревянной перекладине возле догоравшего костра, я водила по лезвию катаны точильным камнем. Мне нравился звук, с которым камень бежал по стали, истончая лезвие и придавая ему остроту. Я любила звук, с которым меч покидал ножны — он сулил очередную порцию кровавого эндорфина, на который я подсела безвозвратно.
Наконец я отложила камень в сторону и повертела оружие в руках. Почти три десятка аккуратных насечек сегодня должны были пополниться ещё одной. Двадцать девятой жертвой должен стать сам Рефат — обладатель найденного мною жетона. Рефата я оставила на десерт, за ним в очереди стоял Травиани, а после этого предстояла охота на птичек, что успели упорхнуть из гнезда…
До Инга-Кали по прямой было около восьмисот километров, и я планировала добраться туда за четыре часа. Привычный дождь закончился утром — ненадолго, как показывала практика, — поэтому, как минимум часть моего полёта должна будет пройти посуху и без происшествий.
Я взглянула на часы. Без пяти три. Сеансы связи с Элли Стилл у нас постоянно сдвигались, и сегодняшний сеанс был запланирован на три часа. Привычно включив коммуникатор, я стала ждать. Ровно в назначенное время устройство разразилось трелью, и я приняла сигнал.
— Привет, тёзка, — сказала я.
— Как там твоё лукошко с грибами? — спросила Стилл. — Уже почти заполнилось?
— Осталась одна поганка, а следующим будет мухомор, — ответила я, наслаждаясь этой странной радиоигрой.
Ни разу не встретившись воочию за последний месяц, мы с Элизабет давали фантазии раскрыться в ходе коротких переговоров. Она витиевато подбрасывала место следующей закладки с информацией и походя интересовалась моими успехами, а я знала, что параллельно она ведёт какое-то напряжённое расследование, в подробности которого, впрочем, она меня не посвящала…
— Я позвонила голосом соседки, — сообщила Элизабет. — Они будут ждать, но не тебя. Дашь два коротких звонка.
— Принято, спасибо, — поблагодарила я. — Я выдвигаюсь прямо сейчас.
— Давай. И… нам нужно пересечься.
Я удивилась — это было нетипично для неё.
— Зачем?
— Я помогла тебе собрать грибы, а ты поможешь мне с ягодами. — В сосредоточенном голосе её чувствовалась усталость. — Но у меня, похоже, назревают небольшие проблемки с серым волком.
— Я буду, — с готовностью согласилась я. — Где?
— Моторостроительный завод на севере, у торфяных болот на границе штата. — Усталый голос прервался на секунду, что-то бумажно зашуршало. — Я доберусь туда к ночи. Как закончишь, жми ко мне. Высоко не поднимайся, держись над самыми деревьями. И к северу от завода — ни ногой, там зона антитеррора уже который день. Отключаюсь. Отбой…