— А я — в Каталонии, — ответила Толедо, пустыми глазами уставившись на мои потуги. — И вот мы обе здесь, занимаемся не пойми чем… И как нас угораздило?
Я не ответила — канат не поддавался. Софи помолчала, потом задумчиво произнесла:
— Дома у соседа айва росла. Вкусная, зараза… Я лазила за ней через забор, а он делал вид, что не замечает этого. — Покрутив чужой автомат в руках, Софи уставилась в огненную реку внизу. — Здесь вообще ничего не растёт. А то, что под куполом… тоже уже мёртвое…
Резать трос оказалось бесполезной затеей. Вспомнив о резаке, я включила его и взялась плавить прочный керамический канат — времени ушло порядочно, но наконец последняя углеродная жила звонко лопнула, и обмотка со свистом устремилась вниз, за край обрыва. За гулом и бульканьем магмы пронзительно зашипело, и огонь поглотил обглоданный труп несчастного Лироя Дженкинса. Нам же оставалось лишь вернуться в лабораторию…
В предбаннике вся команда уже собралась вокруг лежащего на одном из широких столов Рамона. Тут же была и доктор Катрин Адлер с медицинской сумкой наготове. Очевидно, она была в курсе всего происходящего. Прокашлявшись, я спросила:
— Вы знаете, что с ним? Объясните пожалуйста, что происходит, и чем он болен? И чем скорее — тем лучше.
Копаясь в сумке, Адлер раздражённо отмахнулась от меня:
— Все вопросы — позже! Сейчас нужно стабилизировать его.
Рамон еле дышал и был иссиня-бледен даже несмотря на изрядный загар. Я шумно вздохнула и принялась нетерпеливо наматывать круги по комнате, искоса поглядывая на Катрин, которая ловко орудовала пробирками и шприцами. Оливер тем временем увёл слегка ошарашенную происходящим Софи куда-то вглубь лаборатории. Угрюмый Василий, скрестив руки, молча стоял рядом. Эмиль разряжал оружие и раскладывал по столу экипировку. Из коридора появился Шен с каталкой на колёсиках, а доктор Адлер, закончив манипуляции, приказала:
— Укладывайте его, и идём в первый корпус, к лифту. Отсюда через двор ближе. — Затем повернулась ко мне: — Ответ на ваш первый вопрос вам не понравится. Сейчас организм вашего друга претерпевает изменения под действием геноморфирующего яда.
— Яда? — переспросила я и вздрогнула, вспомнив другую историю с ядом — ту, что случилась у кромки гнилого каптейнского болота. — Его отравила мирметера?
— Технически это не совсем яд. — Катрин замялась, подбирая понятные для непосвящённого человека слова. — Скорее, агрессивные симбиотические микроорганизмы. В любом случае, с высокой долей вероятности можно предсказать итог этих изменений… Следуйте за мной.
Развернувшись, она устремилась на выход следом за помощниками. Каблуки её утопали в песочной пыли, но ей, похоже, было всё равно — двигалась она уверенно, будто каждый день гуляла на шпильках по зыбучим пескам. Шен, Оливер и Василий уже пересекли внутренний дворик и закатывали носилки с Рамоном на платформу большого грузового лифта, скрытого в тёмных недрах металлокерамической пристройки. Мы с Адлер вошли следом, и тяжёлые створки с лязгом задвинулись за нами.
Платформа с гудением поползла вниз, во чрево скалы, и на глубине десятка метров массивные сетчатые ворота откатились в сторону, впуская нас в прямоугольный предбанник с высоким потолком. В стену прямо напротив лифта была врезана закрытая двустворчатая дверь со стальными ярко-оранжевыми плашками с нанесёнными на них знаками биологической опасности.
Эта дверь сразу же вызвала у меня приступ интереса, однако Василий и Шен покатили носилки мимо, в узкий боковой проход. По обе стороны коридора стройными рядами серели двери с наглухо закрытыми смотровыми щелями на уровне глаз и прямоугольными лючками чуть пониже — для передачи пищи. Тюремные камеры в подземных застенках… «А что ещё скрывает это место?»
Остановившись напротив одной из камер, Василий щёлкнул замком и со скрипом отворил дверь в чистую прямоугольную комнату с простой кроватью и унитазом в углу. На стоящей в другом углу тумбочке лежала стопка книг и журналов, а под потолком висела одинокая светотриодная лампа. Помещение было немногим больше подсобки, и меня тут же охватил приступ уныния.
— Вы что, собираетесь оставить его здесь, в тюремной камере? — спросила я, оглядывая опрятные белые стены.
Василий кивнул.
— Согласно инструкции, его нужно изолировать от остальных, потому что вскоре он может стать опасным. Катрин, покажите Елизавете, чтобы у неё не оставалось сомнений…
Адлер, звонко стуча каблуками, прошла вперёд по коридору, встала напротив одной из дверей и костяшками пальцев бегло отбарабанила по железной поверхности. Тут же с той стороны в металл отчаянно замолотили, послышались хриплые, нечленораздельные крики, переходящие в животное рычание. Адлер взглянула на меня и неожиданно улыбнулась — почти сатанински, с каким-то нездоровым блеском в чёрных глазах.
— Не нужно так волноваться, — с леденящей душу нежностью в голосе сказала она. — Знакомьтесь, это Джон…
Щёлкнув задвижкой, она открыла смотровую щель, и в нос ударил острый запах нечистот. Катрин отступила в сторону, а я с опаской, сквозь отторжение подошла к двери. Вонь была невыносимой, и страшно было представить, каково было там, внутри. Но помимо вони был ещё звук — тихое, непрерывное поскрипывание, будто кто-то точил когти о камень. Скрипели на холостом ходу сухие, обезвоженные суставы.
Между прутьев смотровой щели внезапно возникли грязные пальцы, я в ужасе отшатнулась и прижалась спиной к стене. Пальцы извивались и тянулись ко мне, в щёлочке мелькала пара безумных, налитых кровью глаз. Они бешено вращались, то появляясь, то пропадая во тьме. Пальцы исчезли, и снова возникли глаза — жуткие, безумно мечущиеся оливки, они на мгновение останавливали взгляд то на мне, то на Катрин, которая стояла рядом, едва заметно улыбаясь тонкими губами.
— Джон, это Елизавета, — представила меня существу доктор Адлер. — Джон — наш последний эксперимент. Десять с небольшим дней назад он получил инъекцию новейшего препарата и теперь прекрасно обходится без воды. Побочными эффектами стали водобоязнь и практически полный распад личности, однако он не умер, как все его предшественники…
Из темноты камеры в ответ на её голос донёсся короткий, хриплый всхлип. Не крик, не рык — именно всхлип, полный чего-то, от чего по спине пробежали ледяные мурашки. Это был звук сосуда, из которого вылили душу.
— И это даёт нам надежду, — заключила Адлер.
А я вдруг осознала, что её голос звучал точно так же, как прошлой ночью звучал голос Сяодана, когда он говорил о цветке. Тот же восторг, та же нежность естествоиспытателя, влюблённого в объект исследования. Цветок или человек — никакой разницы.
— Если мы купируем побочные эффекты… — начала она, но закончить не успела.
Джон измазанными чем-то бурым пальцами подёргал прутья решётки, затем исчез в глубине камеры и принялся истошно орать, срываясь на вой. Я вжалась в стену, замерев от смеси противоречивых чувств. Вся эта абсурдная сцена гипнотизировала — это вонючее существо в камере было настолько коробящим и отталкивающим, что меня тянуло продолжать смотреть на его метания во тьме.
Очнувшись наконец от шока, я выдавила из себя: