Один сантиметр пространства — и этого хватило. Хорошо отработанным движением я пальнула коленом ему прямо в пах. Бандит ойкнул и отстранился, а маска стукнулась о пол.
— Что вы делаете?! — почти над самым ухом закричала женщина. — Прекратите сейчас же!
У меня появилась секунда для манёвра. Мне хватит одной секунды!
Мышцы руки сработали на автомате, и катана вышла из ножен одним движением. Без замаха — коротким, точным ударом по диагонали от бедра к плечу я полоснула Рефата по животу. Футболка разошлась алой щелью, брызнула кровь, и пронзительный визг женщины ударил по ушам. Ещё один свистящий замах на противоходе — и голова Рефата, наискосок срубленная по самое основание шеи, полетела в угол и глухо стукнулась о пол.
Обезглавленное тело убийцы судорожно схватилось за скатерть, завалилось и рухнуло на пол, заливая пол багровой краской. Следом за ним, как в замедленном немом кино, на пол посыпались тарелки с содержимым, чашки с чем-то горячим, разлетаясь на тысячи осколков и забрызгивая пол.
Голова убитого лежала на боку и выпученными глазами смотрела прямо на меня. Казалось, она даже попыталась схватить ртом воздух, желая выжить…
Спину моментально прошиб пот, в бешеном сердечном ритме утонула вся какофония звуков, наполнявших помещение. Всё ещё мёртвой хваткой сжимая в руке окровавленный меч, я скосила глаза вниз и встретилась взглядом с мальчиком, сидевшим на высоком детском стульчике. Буря эмоций, которая бушевала в его распахнутых от ужаса карих глазах, буквально сшибла меня с ног.
В них, в огромных, сухих и невероятно взрослых, не было слёз — один лишь парализующий шок. И вопроса в них не было, но была констатация — он видел перед собой не человека, а явление. Стихию. Смерть, пришедшую в кухню и перевернувшую мир. Три минуты назад он даже не подозревал, что такое вообще бывает — что голова отца может отделиться от тела и валяться в углу, словно оброненный резиновый мячик, но… теперь он понимал больше, чем я поняла за всю свою жизнь. Он видел итог — и этим итогом была я…
Звуки возвращались. Где-то на периферии зрения женщина колотилась в истерике, не помня себя, не зная за что схватиться — то ли прижаться к телу своего мужа, то ли трясущимися ладонями прикоснуться к его голове. В оцепенении я смотрела в неморгающие бурые глаза ребёнка. Они прожигали насквозь, оставляя леденящий, постыдный ужас.
«Бежать…»
Только бы скрыться от разрушенной, уничтоженной, растоптанной невинности, дотла сгоревшей в багровой луже, в которой, словно маленькие островки, утопали гречневые крупицы из опрокинутой тарелки…
«Бежать… Бежать!» Схватив с пола маску, позабыв под столом пистолет, я стремительно выскочила из помещения, бегом вылетела на крышу и прыгнула на гравицикл.
В животе разверзалась чёрная яма, горло сжимал спазм, тело тряслось и отказывалось подчиняться, пальцы скользили по рукояткам, а в висках стучал глухой, набатный стук собственного сердца: «БЕГИ, БЕГИ, БЕГИ!». Завести летающую машину удалось не с первого раза, но наконец я это сделала и что было сил зажала акселератор…
Я неслась над ночными болотами, и встречный ветер бил в грудь, но не мог выдуть из меня глаза мальчика. Они застыли там, под веками, и не гасли. Я знала, что Элли ждёт меня — и эта мысль была единственным, что удерживало штурвал прямо…
Тучи закрыли небо над брошенным моторостроительным заводом, собираясь излить на потрескавшиеся крыши корпусов свою тоску. Обширная песочная пустошь между низкими зданиями давно поросла травой, и пятна растительности поверх голого песка были похожи на пучки волос на лишайной голове. Чёрные провалы широких окон безмолвно взирали сквозь ночь на гравицикл, который стремительным орлом спустился с небес и исчез в широком зеве распахнутых складских ворот.
Спрыгнув на землю, осторожно, глядя себе под ноги, я направилась сквозь тёмный и просторный гараж в дальний его угол, к лестнице на второй этаж, где из бетонного дверного проёма на серпантин падал мерцающий желтоватый свет. Прокравшись по лестнице до открытой облупившейся двери, я заглянула внутрь.
Прямо посреди помещения стояла портативная печка, в которой что-то готовилось. Полицейский фонарь офицера Элизабет Стилл стоял тут же, разбрасывая по комнате рассеянный свет. Сама Стилл сидела спиной ко мне.
— Заходи, будь как дома, — сказала она, даже не обернувшись.
— Как ты меня услышала? — удивилась я.
— У меня хороший слух. Присаживайся. Голодная небось? А может, чайку͐? — спросила она, взвешивая в руке стальной термос.
— Не откажусь, — ответила я и оглядела помещение.
В углу лежали две увесистые сумки, у стены был разложен спальный мешок, а рядом стоял портативный передатчик военного образца. «Полотенце, сухпаёк, небольшое зеркало… Она что, жить сюда перебралась?»
— Ты что, жить сюда перебралась? — спросила я.
— Это уж как пойдёт, — пожала плечами она. — Но я здесь, похоже, надолго. А ты, если хочешь, располагайся вон в том углу.
Элли обернулась, и я наконец-то увидела её лицо, моментально изменившееся при виде меня.
— Боже правый, на кого ты похожа?! — воскликнула она. — Кожа да кости, один скелет остался! Щёки впали, на одних своих железках еле держишься… Это ты за месяц успела так себя ухайдакать? Ты что, одной наркотой питаешься?
— Не только ею, — возразила я и уселась рядом с печкой, скрестив ноги. — Хоть «сок» и приглушает аппетит, сил у меня хоть отбавляй. Я никогда себя так бодро не чувствовала. Могу горы двигать голыми руками. Хочешь, покажу?
— Не нужно, — отмахнулась Элли. — Сейчас ты двигаешь горы, но такими темпами скоро двинешь кони. Лучше расскажи, что там у тебя. Которому по счёту ты сегодня шею свернула?
— Двадцать девятый.
Я сунула руку за пазуху и вытащила скомканные исчерченные листочки, вырванные из блокнотика Данилы. На них карандашным грифелем была отпечатана моя одержимость — косые наброски, планы, небрежные рисунки висельников, подклеенные фотографии и вырезки… Стараясь вытряхнуть, вычеркнуть из памяти глаза маленького мальчика, я положила листочки на пыльный пол рядом с Элли.