— Судя по вони, вы внутрь зайти даже не пытались, не то, что купировать какие-то эффекты… Это же уже не человек, что вы с ним ни делайте.
— Полагаете? — иронично поинтересовалась Катрин. — Он ходит на двух ногах, разглядывает картинки и даже питается, если дать ему тюбик с пищевой пастой. Да, он не совсем полноценная личность, но он жив. И я склоняюсь к тому, что со временем ему можно будет снова вернуть все качества и признаки, присущие человеку. Главная задача сейчас — передать его Корпусу для дальнейших исследований. Психологам, иммунологам, военным химикам…
— Это какое-то безумие, быть такого не может, — прошептала я.
— Это наука. — Голос Адлер звучал ровно, как голос аудиогида в музее патологий. — Что именно вас так удивляет? Что вы, праздные зеваки, ожидали тут увидеть, целыми толпами осаждая мою лабораторию? Жутких мутантов и чудовищ? Их нет и не может быть. Есть клеточная трансформация, отсроченный иммунный ответ и распад высших психических функций. Мы учёные. А Джон — уникальный образец, живущий без гидратации уже десять суток. Объект исследований… Вот и всё ваше «безумие»…
В коридоре появились Оливер и Василий. Железная дверь камеры захлопнулась, отделяя лежащего на кровати Рамона от остальных обитателей базы. Существо, которое было когда-то Джоном, бесновалось и протяжно вопило в темноте своей клети. Уверенным движением Катрин закрыла смотровую щель до щелчка.
— Он немного перевозбудился, но скоро успокоится, — сказала доктор Адлер. — Он нечасто видит новых людей, но вы, Елизавета, ему, похоже, понравились.
Вновь улыбнувшись одними губами, она повернулась и зашагала в сторону холла. Я направилась следом, на секунду задержавшись у камеры Рамона. Дверь была массивной, засов — прочным, и всё это к тому же подкреплялось механическим замком.
Василий, стоявший у входа в тюремный блок, учтиво выпустил меня, набрал на сенсоре комбинацию, и дверь задвинулась в паз. Наверх мы возвращались по винтовой лестнице, которая упиралась в тёмное, мрачное помещение пристройки с грузовым лифтом. У самого выхода в узкий коридор, ведущий в другую часть комплекса, негромко беседовали Шен и Мелинда. При виде меня Мелинда понизила голос и прикрыла ладонью рот, но мне удалось разобрать часть фразы.
… — С новым подопытным планирую начать сегодня, пока он спит. Дальше может быть сложнее…
— Что? — нахмурившись, я подошла ближе. — Какой, к хренам собачьим, подопытный?
Звон стали в собственном голосе удивил даже меня, а Мелинда вжалась в стену и насупилась.
— Идите, куда шли, — сказала она дрогнувшим голосом, — и не лезьте не в своё дело.
— Это ты Рамона назвала новым подопытным, крыса в халате? — Резко и внезапно схватив за горло, я придавила Мелинду к стене.
Очки соскользнули с её носа и звонко стукнулись о пол, она со страдальческим видом раскрыла рот и слабыми руками ухватилась за титановое запястье. Кровь пульсировала у меня в висках, и я вновь жаждала убивать во имя справедливости.
— Отпусти… меня… — прохрипела Мелинда и принялась неумело отбиваться ногой.
— Ещё раз скажи, что мне делать — и я отпущу твоё бездыханное тело! — От души размахнувшись, я с оглушительным звоном впечатала кулак в стену рядом с ней.
Эхо металлического перезвона покатилось по коридорам.
— Отставить базар, девочки! — прогремел голос Василия над самым ухом.
Полусогнутая рука его покоилась на кобуре, едва слышно щёлкнул предохранитель пистолета. С трудом поборов всепоглощающее желание выдавить из лаборантки душу, я разжала хватку и прошипела:
— Скажи-ка, склонность к садизму у тебя с детства? Или приобретённая?
Мелинда, тяжело дыша, шарила по полу в поисках очков. Наконец нашла их, со второй попытки дрожащими пальцами нацепила на нос и истерически выпалила:
— А у тебя — врождённая склонность совать нос в чужие дела!
— За эти дела тебя надо сбросить вниз, в магму! — Злость кипела во мне, и от очередного убийства меня ограждало лишь присутствие Василия.
Мне было обидно за Рамона, но ещё хуже было от собственного бессилия. Именно оно было источником моего гнева, да и умом я понимала — здесь я всего лишь гостья, а Василий — хозяин. И раз уж он нам помог, я была ему обязана.
— Ты думаешь, я от всего этого в восторге? — исподлобья процедила лаборантка. — Это моя работа, и я её стараюсь добросовестно выполнять… — Запнувшись, она побагровела. — Ты хоть представляешь себе, каково это — будучи зелёной аспиранткой, утилизировать по сотне лабораторных мышей в неделю?! Когда ты с ними живёшь целыми днями, растишь, кормишь? Когда они тебе как дети родные, а ты их потом суешь в печь лопатой?!
Её хрупкие кулачки судорожно сжимались, а мне хотелось спровоцировать её на агрессию — хоть как-то, пусть словесно, выместить злость. Я решила закрепить достигнутый результат.
— Ко всему привыкаешь, правда? — спросила я со зловещей ухмылкой. — Мыши давно стали обыденностью, а на очереди — люди.
Губы Мелинды побелели и задрожали, но она не успела ответить — вмешался Василий:
— Обойдёмся без взаимных оскорблений. Мелинда делает свою работу, а я делаю свою. Нас наняли для того, чтобы мы занимались тем, чем занимаемся, и платят нам за это деньги.
Я процедила: