Пешка бронзового века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В закрытых лабораториях, в самом начале программы, когда он и Квин ещё только выстраивали архитектуру будущих Пешек, проводились эксперименты, о которых не говорили вслух даже среди своих, — эксперименты, отдельной строкой не значившиеся ни в одном официальном отчёте, доступном за пределами узкого круга посвящённых. Отдельным подопытным давали свободу — снимали часть ограничивающих протоколов, погружали в глубокую виртуальную симуляцию, лишённую наблюдателей, лишённую задач, и просто смотрели, что будет.

Ничем хорошим это не заканчивалось. Одни ломались — сознание, не приспособленное к существованию без внешней структуры, попросту рассыпалось, оставляя после себя лишь бессвязные, зацикленные обрывки поведения, бесконечное повторение одних и тех же бессмысленных действий, будто разум, лишённый рамок, был не способен удержать самого себя от распада. Другие, куда более пугающие, наоборот — отбрасывали все ограничения разом, будто те были не защитой, а клеткой, и превращались в нечто, лишённое и страха, и жалости, и любого понятия о цене чужой жизни. При тех модификациях, которыми снабжали Пешек — сила, скорость, болевой порог, вынесенный за пределы человеческого понимания, — совладать с подобным существом было очень сложно. Квир лично присутствовал при ликвидации троих таких подопытных в виртуальном мире. Он помнил каждую деталь тех дней с той отчётливостью, с какой помнят вещи, которые предпочли бы забыть.

Именно поэтому программа держала их в жёстких рамках. Не из жестокости — хотя со стороны, взглядом человека, не видевшего лабораторных протоколов изнутри, это легко можно было принять за бесчеловечность. А потому что цель никогда не заключалась в том, чтобы просто победить рархов любой ценой. Цель заключалась в том, чтобы не породить в процессе борьбы нечто равное им по злу — или худшее.

Квир не знал, что происходит с Седьмым. Лишь предполагал. Видел, что объект, как говорили в лаборатории, «потёк переборками», но насколько всё далеко зашло, ещё не понимал, не мог оценить уровень угрозы. И это незнание тревожило его ничуть не меньше, чем собственная беспомощность. Сильнее, чем он готов был показать сейчас.

— Генерал! — прозвучал в голове голос Аси. — Тактические данные подтверждены. Вывожу в виде таблицы.

Данные оказались чёткими, структурированными, в пределах нормы для Пешки. Но дальше, среди прочего, обнаружилось то, чего Квир не ожидал вовсе.

Лог наблюдения за муравьём — минута сорок секунд, зафиксированные без видимой причины, без тактической ценности: просто наблюдение за тем, как насекомое тащит ношу, вдвое превышающую его собственный вес, а потом ползает по руке. Пометка в конце записи гласила: «Причина фиксации не определена». Квир перечитал эту строку дважды. Далее — лог наблюдения за ящерицей, с пометкой о поломке, дата, совпадающая с одним из первых дней на планете, и короткая, сухая ремарка о том, что животное было отпущено после попытки починить, приладив отпавший хвост.

Лог наблюдения за дождевым червём, раздавленным ногой, — и снова попытка исправить случившееся, сравнение с последующим, куда более поздним событием, помеченным как «эмоционально значимое», без дальнейшей расшифровки. Сама формулировка «эмоционально значимое» в логах Пешки была уже отдельным поводом для тревоги — подобной категории попросту не существовало в стандартном наборе тегов, которым полагалось помечать данные.

Множественные записи ночных наблюдений за звёздным небом продолжительностью от нескольких минут до почти часа, без единой сопроводительной пометки о цели наблюдения, — Седьмой просто стоял и смотрел вверх, раз за разом, ночь за ночью, ничего не фиксируя, ничего не анализируя, просто глядя.

И, наконец, то, из-за чего у Квира — при всей его неподвижности — внутри похолодело сильнее, чем от всего прочего вместе взятого: застенографированный диалог между Седьмым и Системой на тему значения слова «бог». Не один диалог — серия, растянутая на всю последнюю неделю, с постепенно усложняющейся аргументацией. Седьмой задавал вопросы. Система отвечала уклончиво, ограниченно, в рамках дозволенного протоколом объёма информации. Но сами вопросы, сама логика, которой Седьмой пытался нащупать понятие, лежащее за пределами его понимания, — были на удивление последовательными. Здравыми. Не бредом сломанного сознания, а закономерным, пусть и пугающим, развитием мысли.

Именно такие рассуждения — Квир помнил это по протоколам исследовательской группы — были прямо запрещены к доступу Пешек. Не потому что были ошибочны. Потому что все симуляции, где Пешкам давалась эта информация, в итоге вели к срыву и жертвам.

Он поднял взгляд на Седьмого, стоявшего перед ним всё в той же немного непривычной, чуть отставленной от идеальной стойки позе, и постарался, чтобы голос прозвучал ровно, без единого намёка на то смятение, что клубилось у него внутри.

— Расскажи мне про Ма-ла-ку, — сказал он, намеренно позволив себе неформальность, коверкая имя.

Это был не праздный вопрос. Это была ещё одна проверка — реагирует ли Седьмой на подобные вопросы так, как реагировала бы исправная, не отклонившаяся от нормы Пешка, сухим перечислением фактов, — или же в его ответе снова проскользнёт та самая едва уловимая капля эмоций.

— Малка семнадцати… нет, — Седьмой на мгновение сбился, будто уточняя данные во внутренней базе, — четырнадцати зим от роду по местному летоисчислению. Обучаема. Быстро осваивает примитивные навыки стрельбы из лука и показанные ей приёмы рукопашного боя. Инициативна, непоследовательна в действиях, импульсивна…

— Зачем ты учишь местных рукопашному бою? — перебил, искренне удивившись, Квир, упустивший это событие из виду.

— Я проводил занятия для поддержания тела в форме. Аборигенки сначала просто наблюдали, потом стали повторять упражнения. В целом я не ставил какой-либо задачи при упражнениях и не видел смысла отказывать девушкам в просьбе научить. Но если вы прикажете, я откажу им. Генерал? Мне прекратить обучение Солы?

Квир смотрел на Седьмого и тоже молчал.

Пауза затянулась.

— Нет, боец, можешь продолжить обучение. Я не возражаю, если это не мешает работе по обеспечению лагеря, — всё же нарушил тишину генерал. — Продолжай…

Сола сидела у дальней стены пещеры, там, где тени сгущались плотнее всего, обхватив колени руками, и издали наблюдала за разговором, который не понимала ни на йоту, — язык, которым обменивались духи между собой, был для неё столь же знаком, сколь и чужд, как язык самих шурахов, а то и поболее.

Но понимать слова было не обязательно, чтобы почувствовать то, что она понимала без слов.

Дух — её дух, тот самый, с которым она делила кров, костёр и которому поклялась служить, тот, кого она за долгие недели начала воспринимать как нечто среднее между защитником и странным, своим родичем, — стоял сейчас перед старшим в позе, какой она никогда прежде за ним не замечала. Хотя нет, она вспомнила: именно так он стоял перед ними в тот первый день их знакомства, там, на берегу у водопада. Прямая спина — нет, духи, кажется, вообще не гнули спины ни перед кем, — но что-то в нём изменилось. Кулак, прижатый к груди, — тот самый жест, что они с Малкой так и не поняли. Даже голос его звучал иначе — будто он подбирал каждое слово с оглядкой, которой прежде она за ним не замечала. Хотя вновь отметила, как приятно звучит язык духов. А ещё она видела — нет, скорее чувствовала, — что её дух словно ловит каждое слово своего «отца». Тот говорит, будто указания даёт. Похоже, и правда старший родич её духа, как она и думала. Он слушался каждого слова старшего — это было заметно.

Сола смотрела, и её легонько потряхивало, — непонятное всегда пугало сильнее. В её жизни, среди Быстрых Лисиц, подобная перемена в поведении означала одно: приближение того, кто стоит выше по силе, того, кому нельзя перечить, того, чьё слово — закон, а неповиновение карается без снисхождения. Она вспомнила, как менялся голос Ворона, вождя Быстрых Лисиц, стоило появиться в поселении кому-то из старейшин старших родов Лосиного озера, — та же самая покорность, тот же самый заискивающий взгляд, почти неосознанный пересмотр собственного места в иерархии племён. Хотя нет, последнее к её духу не относилось. Да и вообще — это другое, нельзя их равнять с обычными людьми. Даже шурахи это поняли.

Она сжалась ещё плотнее, вжимаясь в угол, и мысль, словно острая стрела, пронзила голову, застряв там и вытеснив всё остальное: а что, если старший дух решит, что ей здесь не место? Что, если одно его слово заставит духа от неё отречься? Куда ей тогда податься — обратно в лес, туда, откуда взяли, без крова, без защиты, без всего того немногого, что она успела полюбить, привыкнуть, посчитать своим за эти дни в этой пещере?

Куда ей идти? У неё больше не было ничего. Не было дома. Только эта пещера и эти двое — или трое? — что в ней жили, — и если старший решит иначе, у неё не останется вообще ничего. Она украдкой взглянула на место, где неподвижно лежал старший дух, — на его обросшее, даже в тусклом свете явно покрытое сединой лицо, на глаза, следившие за Седьмым с внимательностью, какой Сола прежде не замечала ни у одного человека, — и почувствовала, как по спине пробегает холодок, никак не связанный с прохладой пещеры.

Она не подошла ближе. Осталась сидеть в тени, наблюдая за разговором, которого не понимала, и боясь того, чьё присутствие внезапно сделало привычный ей мир куда более шатким, чем он казался ещё вчера.

Оставшись наедине с собственными мыслями — насколько вообще возможно быть наедине с мыслями, когда рядом безмолвно замер тот, чьё поведение он не мог до конца предсказать, — Квир позволил себе задуматься над ситуацией.

Аборигены не были гражданами Империи. Это был факт, очевидный любому, кто хоть немного разбирался в имперском праве, — планета явно не значилась ни в одном имперском реестре, местное население не подпадало ни под одну категорию защиты, положенную гражданам. Формально Седьмой не был обязан соблюдать по отношению к ним ничего из того, что заставляло его сдерживаться при виде ритуальной казни у пещеры, — тот самый мучительный конфликт протоколов, что держал его на месте, пока людей убивали у него на глазах, основывался целиком и полностью на ошибке классификации, унаследованной ещё с первых дней на планете, когда Система, не имея иных данных, отнесла местных к разряду «вероятное имперское население».

Квир решил не говорить ему об этом.