В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И вот сейчас, когда прошла ночь, когда немного улеглись вчерашние волнения, Соколов спрашивал себя: не был ли он слишком сух в этом доме? Можно, конечно, успокоить себя, что суть не в том, насколько глубоко поняла его Комаркова, с чем он приходил в ее дом, а суть в том, что сам он в это посещение пережил. Впрочем, если действительно пережил, а не просто потешил свою блажь, то и она, Комаркова, все поняла.

Соколову, как воздух, было необходимо ощущение совместимости своего внутреннего мира с духовным миром этой старой женщины; ему было мизерно мало знать внешнюю сторону дела: он секретарь обкома, сын железнодорожного машиниста, плоть от плоти, кость от кости своего народа — ему ли устраивать над собой какие-то странные психологические опыты? Ну что, если бы так и не пустила эта старуха его через свой порог? Ведь могло и такое случиться. И что из того? Ну вот взяло бы верх дурное настроение пожилого человека. Можно ли так серьезно относиться ко всей этой истории?

Э, нет, здесь все гораздо сложнее и намного серьезнее...

Браташ встретил солнечный восход у Прорвы. Немало их в приокской пойме, неподвижных, загадочных. Впервые он заглянул в одну из таких прорв там, у села Константинова, когда провел ночь в стогу, после посещения дома Есенина. Как и тогда, в сегодняшнее утро вошел в воду с суеверным страхом; казалось ему, если проплыть еще чуть дальше — попадешь в неожиданную подводную круговерть и потащит тебя туда, где веками вымачивается поваленное пращурами дубье. Мало ли чего еще там, в бездонной глуби, не зря же названо — прорва. И странное дело, влечет именно туда, где чудятся бог весть какие страхи. Плывет Браташ осторожно, как бы прислушиваясь к таинственной жизни бездонной глуби.

Пересек Прорву, присел на берегу с торжеством мальчишки, благополучно преодолевшего какую-то опасную черту.

Прорва была настолько похожа на ту, которую увидел Браташ в есенинских местах, что глаза невольно искали высокий берег, церковь, дом с мезонином... А там дальше и родной дом поэта.

Набредали на память стихи:

Разберемся и простим... Вот он, один из есенинских мотивов: схвати себя за горло, а все-таки поднимись над обидой и при этом еще сумей признать свою вину. Что вызвало эту мысль именно сегодня? Понял, что Дарья Комаркова, судя по всему, простила свою обиду? Не дают покоя слова Соколова «каяться будем»? Или он, Браташ, сам в чем-то простил Буянова, пытаясь осмыслить его как можно многомерней? Возможно, возможно, и так. Но важнее всего сейчас другое: открыта одна из есенинских тайн...

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Бывает же такой теплый и светлый снегопад. Небо исчезло, а солнце все равно вроде бы кожей видишь. Может, хлопья снега напитались солнцем в поднебесной вышине и теперь излучают его, устремляясь к земле в косом нахлесте. Розвальни скорее плывут, чем скользят, земля дышит, как зыбкое море.

Браташ сидит позади Дениса Ганина, весь залепленный снегом. Порой ему кажется, что розвальни уже не плывут, а летят, наклоняясь к земле под углом, который мыслим только для самолета, — иллюзия, порожденная косой стеной снегопада.

У Браташа такое чувство, будто он улавливает все время ускользающую догадку. Так и хочется остеречь себя: постой, не спугни. О чем догадка? В чем она? Может, в едва слышном звоне колокольчика? Но и колокольчик — это всего лишь догадка, нет его, одно воображение.

А старик разудал, совсем такой, как в песне, — ямщик лихой... Вьюжно сейчас у него на душе, это было видно еще там, в доме, за праздничным столом, накрытым в честь его семидесятилетия. Ждал с нетерпением сына — не приехал поздравить отца, тогда решил Денис Денисович ехать к нему сам. И вот погоняет Звездолоба, мчится в село Вознесенское, там, кажется, должен быть его сын, там... У Надежды Калинкиной.

Бывает же такой теплый и светлый снегопад, будто перемешано солнце пополам со снегом. Вот так и у Дениса Денисовича все перемешалось, как этот снег с невидимым солнцем.

Сними шапку, Евгений Браташ, потому что Денис Ганин сейчас осадит своего Звездолоба у очень памятного места. Вон там, видишь, стоит в чистом поле сосна, если не видишь сквозь снег, то угадать должен, ты мог ее давно заприметить, коль постигаешь Россию.

Подпирает сосна широкими ветвями синее русское небо, такое русское, что даже сегодня, в снежную замять, можно его разглядеть, лето представить и жаворонка услышать, а уж он-то куда как достоверно тебе подтвердит, насколько это русское небо.

«Постой, не спугни!» — все нетерпеливей остерегает себя Браташ, потому что звон колокольчика для него становится песней жаворонка. Вот она, уже совсем близко, в сегодняшний день, может, самая главная догадка. Сейчас замрет в глубокой думе Денис Ганин, припомнив тяжкий день, когда расстреляли кулаки его отца — первого на селе коммунара. И тебе ли, Браташ, такое не понять, не увидеть, если и твой отец погиб вот так же. Случилось горе у этой сосны или где-то совсем в другом месте — не в том суть. Может, и сосны никакой на пути у них нет, важно не то.

Да вот так и представим себе, именно здесь, под этой сосной, в двадцать девятом году расстреливали кулаки отца Дениса Ганина. Убитый, он все еще стоит во весь рост, накрепко привязанный к сосне. И Денис видит все это, потому что сам привязан рядом с отцом, а перед ним простирается бесконечное ржаное поле. И трудно поверить, что отец не видит рожь, не слышит жаворонка, не чувствует спиной сосну, трудно поверить, что он уже навсегда простился с Россией.

Их было четыре — заросших угрюмых человека, четыре смерти отца, четыре смерти Дениса. Расстреляли коммунара и закурили цигарки, глумливо ухмыляясь его сыну, не предчувствуя возмездия. А возмездие... вот оно — грянул из ржи залп, и все четверо повалились наземь, так и не успев разрядить свои обрезы в Дениса. Слишком долго тешили себя глумлищем бандиты: пусть, мол, смотрит сын на мертвого отца, пусть еще немного побудет живой, чтобы умереть первый раз не от пули, а от горя и страха. И уж во второй раз погибнет от пули после того, как захлебнется наконец неуемный жаворонок и грянут выстрелы.

А жаворонок в синем небе все звенит и звенит, и, поди, казалось бандитам, что птаха эта на их стороне — выматывает тоненькой струйкой душу из второго смертника-коммунара, и чем дольше будет стараться, тем страшнее мучения их врагу. Но грянул залп, и упали замертво четыре бандита, не успев оборвать еще одну праведную жизнь. Подоспели друзья Дениса Ганина, словно подплыли в волнах золотой ржи, вот их как будто и выкликал, изнемогая, жаворонок. Не значит ли это, что в тот немыслимо тяжкий для коммунара миг на его стороне оказалась сама душа России?

Вот стоит он у заветной сосны, как задалось тебе в твоем воображении, и в глазах его глубоко-глубоко, за далью лет боль расставания с отцом, боль расставания с жаворонком, с Россией. А еще в его глазах ненависть к четырем врагам, полагавшим, что жаворонок на их стороне. А еще в его взгляде такой огонь, который, быть может, светился лишь у самого протопопа Аввакума («Не отрекусь!»), пусть не с раскольническим сумраком, но с такой же неукротимостью, с такой же силой духа, а может, куда посильней, потому что вера русского человека Дениса Ганина была не слепой, исступленной верой самосожженца-фанатика, а светлой верой коммунара. «Не отрекусь!»

Песня жаворонка, клятвенное «Не отрекусь!» и полувековой путь России...

Стой, не спугни, не спугни самую главную на сегодня догадку. Да, ему, Браташу, больше чем необходимо доказать, что жаворонок в ту страшную минуту был на стороне коммунара. Это много. Это, если хотите, для него, Браташа, очень веский аргумент в споре не на жизнь, а на смерть с теми, кто где-то там, вдали от России, называя себя россиянами, проклинают коммунара Ганина и доказывают, что жаворонок никогда не был и не мог быть на его стороне.

Ну что ж, Браташ, слушай звон колокольчика, жаворонка слушай, сосна уже позади, а может, еще впереди, потому что спор свой непростой о новой России ты не закончил, а только начал...

Не близок путь в Серпилино через снежную замять. И Звездолоб унял свой бег, и Денис Ганин поутих, и Браташ вернулся к реальному миру. Нет колокольчика, нет песни жаворонка. Зато есть чувство, что сумел пробиться к чему-то очень важному в решении главной темы. Надо судьбы писать, судьбы. Вот он перед тобой — человек-судьба...

Надежда Калинкина пришла домой из правления колхоза, отряхнула от снега одежду, разделась, вытерла полотенцем мокрое лицо и замерла у своего заветного окошка, за которым бушевала снежная вьюга. Снег на улице мокрый — ударит по стеклам и тут же сползает и снова пуще прежнего влепит.

Надежда Ивановна тут, у окна, а душою — там, с Михаилом. Возникают в воображении, как запомнились с детства из сказок, страшные видения. Вот вылез из озера, промерзшего до самого дна, злой-презлой водяной, а навстречу ему выгнанный буреломом из мещерского леса обалделый леший. Обезумел леший, ладошками деревянными по сучковатым коленкам колотит, бородой трясет, камаринского выкамаривает, сухолядый, скрипучий. А вот пошел уминать сугробы с мерцающими голодными глазами медведь-шатун, полетели выдутые вьюгой из дупел диковинные хищные птицы.

Стоит Михаил по пояс в сугробе, глядит на дно оврага, где не то снег клубится, не то сцепились насмерть леший с водяным, не то медведь-шатун волчком завертелся, потому что жалит вьюга его страшнее черной тучи пчелиного роя.

Стучит вьюга в окошко, а вдова солдатская очнуться не может, обморили души наплывшие страхи. И чем острее они, тем реальнее представляется тот, который навсегда ушел, и потому осталось ей одно утешение — страдать за него, мучиться в распаленном воображении его муками, казниться мыслью, что никак не может оберечь ни от медведя-шатуна, ни от лешего с водяным, ни от диковинной хищной птицы.

Плачет заяц, защемленный в капкане, и слезы текут по лицу вдовы-солдатки. И пусть текут, потому что нельзя те слезы слишком долго копить — может найти помрачение.