В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я освобождаю сестру от всего мирского, что гордыню питает.

— Взять бы тебя за шиворот да в лужу носом — напитать как следуить!

— Не трожь его! — закричала Мария.

Семен Титыч по-волчьи повернулся к ней всем корпусом, сказать что-то хотел, да махнул безнадежно рукою.

Надюха у стенки встала, с грамот глаз не сводит. Вдруг на Марию глянула странно так, с обидой горькой, с тоскою.

— Неужели и вправду баптисту отдашь? — слабо кивнула на грамоты. — Господи, удушиться от такой веселой жизни можно.

— И ты господа вспомнила! — злорадно сказала Мария, подошла к столу, взяла грамоты и невольно прижала к груди. У Почушкина даже губы от этого еще тоньше стали, бородка трясется.

Очнулась Мария, скрутила грамоты в трубочку, резинкой перевязала и повесила на стенку возле окошка:

— Пусть тут будуть. Ежель кто возьметь — того из-под земли достану...

С тех пор Авдонин бессознательно нет-нет да и глянет: висит трубочка на резинке или нет? Вот и сейчас пытается припомнить, вздохнул успокоенный: точно, висит, если б исчезла — сразу приметил бы.

Посветлело внутри у Авдонина, опять молодость вспомнилась, а с нею и песня:

Эх и пели же песню эту Надюха с Марией, когда были подругами не разлей вода. Мария высоким голосом, а Надюхин чуть пониже — бархатом так и стелется.

Семен Титыч даже голову над сеном приподнял, вслушался. Нет, никто не поет. Самому попробовать, что ли?

Прокашлялся, запел, тут же умолк — не получается. Этой песне голос особенный надобно, а у него гудит, как из бочки, никаких тебе приглушений и всяких там прочих переливов.

И все-таки прояснилось у него на душе, как после обложного дождя. Может, оттого так получилось, что решил Сержант бесповоротно от позорного своего нейтралитета отказаться, бой мерихлюнде Почушкину объявить.

Да и вообще, если рыжей башкой своей как следует поразмыслить, — можно к очень важному понятию подойти: жизнь-то на деревне меняется. Уж он-то, сержант Семен Авдонин, который когда-то сны сладкие на войне о своем селе Вознесенском видел, вот так завяжи ему солдатской портянкой глаза — все равно малейшую перемену на каждой улице приметит. У кого телевизионная антенна высоченной буквой «Т» над крышей поднялась, а кто перешел из старого дома в новый, кто крышу железом покрыл да такой яркой краской выкрасил, что даже слепой разглядит.

Бывает, идет Сержант по улице, зыркает развеселыми глазами и туда и сюда, будто где успел стаканчиком в хорошей компании подвеселиться. Стаканчик что, он и обманную веселость создать может, а тут необманная, есть что-то, прямо в воздухе носится, отчего нос по-праздничному задираешь, фуражку набекрень сдвигаешь. Видит, девчушка идет... одежка на ней ну точь-в-точь, как на самой что ни на есть городской барышне.

— Никак это ты, Манюха, младшенькая маво свата?

— Я и есть, Семен Титыч.

— Али из города погостить приехала?

— Да нет, Семен Титыч, я тут живу. — Вгляделась в заокские дали, будто сама удивлялась: и вот с такой красотой я хотела расстаться. — Думала-гадала, опять гадала и думала — не уеду. Говорят, техникум садоводческий на тот год в Вознесенском откроют.

Дальше идет Семен Титыч и вдруг останавливается перед обыкновенной водопроводной колонкой. Приосанился, словно солдата повстречал, отдающего ему, Сержанту, честь, потом вокруг колонки обошел, на рычаг нажал, ладонь под струю подставил, как бы хотел удостовериться: точно ли это вода, которую бабы, бывало, на коромыслах таскают не перетаскают? Хлебнул с ладони, прислушался, как первейший дегустатор, присел на бугорок, на колонку смотрит и не то приговаривает, не то припевает: «Думала-гадала и еще, стал быть, наоборот — гадала и думала...»

Со стороны посмотреть — несуразность мужик городит от пустоты в лохматой рыжей голове, а по сути дела, все наоборот. «Объяснить? — Авдонин подмигивает, как нежданному приятелю, водопроводной колонке. — Так ить дурак все равно не пойметь, а умный и с этих двух слов догадается».

Козырнув колонке, огляделся, не смеется ли кто? Нет, вроде бы никто не смеется, ну и слава богу, люди ничего не заметили. Пошагал дальше прямо к механизированному току в конце третьего порядка.

— Эх, Надюха, Надюха! — уже почти стонет Авдонин на стоге, отогревая вздохом глубоким и еще одну звезду. Стонет от полноты душевной, от ясности в голове, а еще от грусти. Черт ее знает, не уходит щемота из груди, и все тут: утекли, утекли-то ведь молодые годочки...

Опять представились те самые сапоги, пахнущие деготком, даже в носу засвербило. Поднял ногу, пошевелил ступней, потом стащил кирзовый сапог, ткнул его к носу, с шумом втянул воздух. И вдруг запустил в сердцах сапог в сторону озера, хорошо, что в воду, кажется, не плюхнулся: не вернешь тот удивительный запах деготка, как не вернешь и молодость...

Сполз со стога Семен Титыч, вытянулся уже внизу, полежал еще минуту, прислушиваясь к сочувственному шепоту сена: не вернется, не вернется...

— А ить сберечь еще кой-чего можно! — вслух сказал Сержант и встал, пошел искать сапог. Нашел у самой воды. Пока обувался, вдруг решил, что костер он зажжет все равно, и уху сварит, и еще долго будет сидеть у огня, о жизни думать...

«Думала-гадала и опять, значитца, гадала и, стал быть, думала. А ну, с какой стороны ветер дуить, не поджечь бы стог? — по-пиратски послюнил палец, высоко воздел над головой. Ни куды не дуить, соображай, Сержант, где жечь костер согласно данной дислокации».

Удивительное это дело сидеть в темноте у костра и на огонь смотреть. Авдонин решил, что даже не будет уху варить, леший с ней, с ухой, если бы угостить кого — дело совсем другое. А так лучше еще раз все в башке думами, как водой родниковой, промыть, да и хватит дурака валять, надо прожить остаток жизни, как человеку положено. Марию бы, Марию за душу тряхануть, чтоб аж смех из ее глаз брызнул вместе со слезами негорькими. И опять донеслась сквозь годы и годы в памяти та самая расчудесная песня: